Беглый

Галактика ZY-4, орбита планеты Хаон,

2157 год от Рождества Третьего Солнца.

Я очнулся на мёртвом корабле. Не во сне — в полном, тяжёлом молчании, где ни один механизм не подавал признаков жизни. Только мигающий красный индикатор у меня на запястье говорил: ты ещё жив, Костя. Хотя, строго говоря, уже давно я не я.

Корабль висел на орбите какой-то дальней планеты, как подбитая в бою птица — гордая, но обречённая. Рядом, в глубоком холоде вакуума, дрейфовал обломок антенны связи, оторванный точно и безжалостно, как скальпелем опытного хирурга или продвинутого робискома (роботизированного исполнительного комплекса).

— «Помощник», есть кто живой? — прошептал я, зная, что ответа не будет.

Этот голос я слышал в голове слишком давно. Искусственный интеллект моего корабля «Лузитания — 7», один из самых мощных в Свободных Мирах, теперь, вероятно, отключён или… ушёл. Они умеют уходить — тихо, почти по-человечески. Не оставляя после себя ничего, кроме глухого эха.

А я лишь оболочка с прошитыми воспоминаниями и имплантом нейроинтерфейса.

Моя миссия — восстановить контакт с базой «Эхо», засекреченной станцией наблюдения у границ Империи. Цель — проверить: кто сдал наши координаты врагу.

Я был когда-то, где-то на орбите далёкой планеты, в каком-то клочке неведомой галактики. Сейчас те же тревожные мигания, всё та же пустота снаружи и внутри.

Но именно здесь, в этом гробу из титана и стекла, я отчётливо вспомнил, с чего началась моя космическая эпопея.

Не с взрыва. Не с сигнала бедствия. Даже не с героического решения «спасти галактику».

А с диагноза.

Мне было далеко за семьдесят пять.

Жизнь скрипела на тормозах. Конец маячил где-то в районе четырёх месяцев вперёд, и даже лучшие медики Свободных Миров не могли предложить ничего, кроме трёх вариантов.

Первый. Жить. То есть — доживать. Четыре месяца в палате. На обезболивающих. На медицинских системах обеспечения жизнедеятельности, с их трубками и запахом медицинского пластика.

Второй. Экспериментальное лечение. Генная перестройка, нанотерапия, какой-то симбионт из океанской бактерии и марсианского вируса.

Даст год, может чуть больше, но весь этот год ты не свой. Ни в теле, ни в голове.

Третий. Глубокая заморозка.

Пять лет сна. Без боли, без внятных надежд. Зато мозг живой.

Пробуждение — если будет повод.

Двадцать тысяч космокоинов. Пять за саму заморозку. И по три за каждый год хранения. Платишь вперёд. Коммуникации с родственниками не предусмотрены. Ты — просто тело. На стеллаже склада.

Выбор был очевиден. Я пошёл в минус на два кредита и подписал контракт.

Но если ты всё равно становишься телом на стеллаже — стоит подумать, что мозг может сделать в пустоте.

Без тела, но со временем.

Пять лет абсолютной тишины — это или медленный снос крыши, или шанс.

Я выбрал второе.

Перед погружением в крио я заказал установку нейроинтерфейса последнего поколения.

Модель «Дедал-N», военного образца, модифицированная под гражданское использование.

Он был встроен в лимбическую систему, с доступом к префронтальной коре, и к системе речевой генерации и к подкорковым зонам мотивации.

Грубо говоря, я мог учиться — без тела.

И я знал, чему.

Отец умирал у меня на руках. Не героически — просто отключились почки. Старая война, радиация, и сорок лет тяжёлой работы медиком на орбитальных верфях.

За неделю до конца, он взял меня за руку. Сухо, почти формально.

— Если бы ты знал, как я хотел, чтобы ты стал нейрохирургом, — сказал он, будто диктуя адрес. — А не робоинженером.

Это был не бред.

У меня действительно были данные. В молодости говорили — будешь хирургом как Бог. Тонкая моторика, стабильно-ледяной пульс, даже в аварийных ситуациях, и память, способная удерживать весь метаболический цикл чужого мозга, как таблицу Менделеева.

Но жизнь свернула по-другому.

Несмотря на несколько поколений медиков в семье — начиная с прадедушек и прабабушек по обеим линиям, с фотографиями в белых халатах и пожелтевшими дипломами на стенах — моей любовью стали не скальпели.

А контроллеры. Их программирование, протоколы связи, режимы тактирования, логика отказоустойчивости. Умная точная механика, идеально поддающаяся расчёту и точному управлению. Роботы. Манипуляторы. Дроны.

Не люди.

Теперь всё изменилось.

Пятилетний курс — глубоко адаптивный, с прицелом на нейрохирургию XXI века. Виртуальные пациенты, процедуры на синтетических нейро-структурах, симуляции микроножей, работа с имплантами, клинические сценарии, реальная медицинская база данных.

Каждый день обучения внутри крио-капсулы был для моего сознания эквивалентом двух недель интенсивной практики.

Я собирался выйти из заморозки не только живым, но и врачом. Если, конечно, кто-нибудь меня разбудит.

Пациент парил над столом. Он не лежал — его закрепили магнитными манжетами, но тело всё равно слегка покачивалось, как водоросль в аквариуме. Ноль-G.

— Начинаем, — сообщил голос интерфейса. Женский, спокойный, полностью лишённый эмоций. Я назвал её Аглая.

Световые голограммы разметили череп. Я провёл микроножом вдоль верхней линии. Без физического тела — но со всеми ощущениями.

Интерфейс мог передавать тактильную отдачу — сопротивление кожи, дрожание инструмента, отдачу через «кости» рук, которых у меня не было.

— Нарушение плотности в правой височной доле. Объём — 3.4 куб. см.

— Подтверждаю, — ответил я. — Иду транскавитально.

Манипулятор вошёл точно по координатам. Электромагнитная ретракция тканей сработала чисто. Ни капли «крови» — всего лишь термозапайка сосудов на подлёте. Но симуляция вела себя как живая: нейронные импульсы, электрическая активность, даже случайные вспышки в зрительной коре.