Беглый
Шрифт:
Я не перебивал. В голове возник образ — пустой концертный зал, в котором дрожит одинокая струна.
«Ты звучал почти в унисон. Почти. А потому — было больно. И тебе, и ему. Вот почему в первые часы у тебя шли сбои: тошнота, потеря ориентации, кратковременные провалы памяти. Тело сопротивлялось. Но потом… синхронизация пошла по экспоненте. Мы подключили хроно-якорь.»
— Чего подключили?
«Хроно-якорную синхронизацию. Ты не просто „внутри“ тела — ты „в моменте“. В твоей новой биологии заложен временной маркер, который не дает тебе „выпасть“ из локального времени этой эпохи. В противном случае твоя когнитивная структура просто расплавилась бы от несовпадения временных слоев. Мы удерживаем тебя в реальности через имплант в стволе мозга. Пока — работает.»
Я сел на подоконник. Голова гудела. Я услышал гудок поезда. Дальний, тягучий — такой, как слышится только в сельской глубинке, когда ночь еще не знает, что наступила.
И вдруг… Сердце пропустило удар. Перед глазами — вспышка. Женщина с короткими волосами, сидит у окна, что-то шьет. На коленях — серый кот. Где-то вдалеке — тот самый гудок. Рядом — мужик в рабочей робе, с инструментальным ящиком. Запах газа. Смех. Потом — крик.
Я дернулся, отшатнулся от подоконника, будто обжегся.
— Что это было?.. — прошептал я. — Черт, «Друг», это… это чья память?
«Фрагменты.» Голос пришел сразу, будто и не уходил.
«Ты получил не только тело, но и часть долгосрочной нейропамяти осталась. Сейчас некоторые ее кластеры неактивны, но всплывает на ассоциативных триггерах. Такие, как запах, звук, ритм или образ. Это нормально. Так и должно быть. Особенно в первые месяцы после переноса.»
— Это были его родители?.. — мой голос предательски дрогнул.
«Вероятно. Но ты не обязан помнить. Это их отпечаток, не твоя боль.»
Я снова сел на подоконник. Глаза щипало.
Печаль — чужая, но плотная, как будто твоя.
— А я могу это забыть?.. Или наоборот — вспомнить все?
«Ты можешь выбрать. Но делай это осторожно. если начнешь впитывать чужие воспоминания в себя сразу— можешь потерять себя, или как тут говорят „сойдешь с ума“. Сознание — не только набор фактов, которые вокруг тебя но и выбор, с чем себя соотносить. Помни: ты — это ты.»
— А он?.. — спросил я тихо. — Парень, в которого я… ну, ты понял.
«Он умер. Ты не отнял его жизнь. Ты просто стал ее продолжением. Без тебя — она бы остановилась на сорок второй секунде падения. Вместе — вы выжили. Но теперь это твоя история.»
Меня отпустило. Разговор с «Другом» задал внутренний вектор. Я больше не метался между «я» и «не я». Просто принял. Это тело — теперь моё. А с воспоминаниями разберёмся. Со временем.
Ночь была тёмная и тёплая. За окном шелестела листва, и по ветру, как колокольчики на нитке, перекатывались отдельные звуки: храп в соседней палате, чьи-то шаги в коридоре, щелчок выключателя.
Я уснул, как камень, и впервые за долгое время — без снов, без сбоев, без тревожных пробуждений с пульсом под двести. Тело дышало глубоко и ровно. Организм, наконец, перестал сопротивляться — и, похоже, впервые за последние сутки я стал собой.
Утро началось с завтрака. Тарелка гремучей каши, два куска чёрного хлеба, яйцо всмятку и, чёрт подери… настоящая, крепкая, ароматная ячменная кофейная суррогатка из металлического чайника. С паром, с дымком.
Мимо пронесли поднос с запеканкой — и я даже сглотнул.
— Эй, — шепнул парень напротив, с перевязанным плечом, — ты чего еду гипнотизируешь?
— Забавно… — я покачал головой, — я ел такую в прошлой жизни.
— В армии у всех прошлые жизни, — ухмыльнулся тот и отправил в рот половину варёного яйца.
Но я-то знал, что это не метафора.
Глава 3
Обход начался в девять. В палату вошёл капитан медицинской службы в аккуратно отутюженной форме и с выражением скуки на лице. За ним — фельдшер и санитарка, перекладывавшая истории болезни.
— Борисенок… Константин Витальевич? — холодный взгляд скользнул по списку.
— Я.
— Поступил с жалобами на нарушение сна, эпизодами дезориентации, перемежающимся тахикардическим синдромом, гипотонией.
Объективно — давление в пределах нормы, анализ крови без отклонений. ЭЭГ — с очаговой активностью в височно-теменной зоне. Это откуда?
— Возможно, от жизни, товарищ лейтенант.
Тот хмыкнул.
— Или от парашюта, — заметил фельдшер. — Тут же написано: десант, ЧС при приземлении.
— Угу. Вот что, Борисенок. Пока под наблюдением. Сегодня контрольный осмотр невролога, и если не будет рецидива, к следующей неделе переведём в часть. Ясно?
— Так точно.
Он уже шел к выходу, когда вдруг остановился:
— Ах да… Кто вас при поступлении назвал «тревожно-спокойным»?
— Не знаю, я был без сознания.
— Интересное состояние, — сказал медик, глядя мимо меня, как будто размышляя о чём-то своём. — Спокойствие — это когда внутри порядок. Тревожность — когда внутри война. Вы как будто и то, и другое. Ладно, живите пока.
И они ушли.
Территория госпиталя оказалась больше, чем я ожидал. Пыльная дорожка уходила между клумб, аккуратно подстриженные ели стояли вдоль забора, как часовые. Воздух был насыщен теплом, чуть влажным и сладковатым — прелая листва, земля после ночной росы, запахи августа. Вдали поблёскивала речка или пруд — по глади скользила пара уток, лениво, будто тоже были на излечении.
Я шёл, прислушиваясь к себе. Тело двигалось послушно. Но пока чужое чужое. И тут я увидел спортгородок. Турники, перекладины, стенка с зацепами, брусья — краска облупилась, но конструкция держалась, как вся армия: на ржавчине, сварке и упрямстве.