Чтение онлайн

Позднее нашли останки тел, но их трудно было идентифицировать. Опознали только знаменитый тропический шлем Вингейта, хотя и он обгорел. Останки всех погибших похоронили в Бирме, но после войны перевезли в Америку и торжественно перезахоронили на Арлингтонском кладбище в Вашингтоне — кроме Вингейта, все погибшие были американцы. Отличить, кому принадлежали те или иные останки, было невозможно. Ежегодно в годовщину гибели этих людей там происходит траурная церемония с участием израильского посла и американских евреев, ветеранов Второй мировой войны.

Много-много лет назад, в Ленинграде, я читал маленькую книжку «Герой трех народов». Была она о человеке, которого в России называли Мате Залка. Биография его была бурная. В рядах австро-венгерской армии он, тогда младший офицер, сражался на русском фронте, в 1916 году попал в плен. В Гражданскую войну храбро дрался в рядах Красной армии. В 1919 году, когда ненадолго возникла Венгерская социалистическая республика, пробрался туда, сражался, а после ее краха снова сумел вернуться в Россию и еще успел повоевать с белыми. Занимал, в Красной Армии разные командные должности. Потом он жил в России, учился в военной академии, стал писателем. Погиб Мате Залка в 1937 году в Испании, где сражался против Франко, что, может быть, и спасло его от сталинских репрессий. В Испании его звали «Генерал Лукач» и был он видной фигурой, командовал интернациональной бригадой (см. Приложение 2). Товарищи по оружию похоронили его с почестями в Валенсии. В СССР Мате Залка был тогда популярен. Симонов написал о его героической гибели стихотворение «Генерал». Вот и книжка называлась — «Герой трех народов» (России, Венгрии, Испании). В 1979 году его прах торжественно перенесли в еще коммунистическую Венгрию. Но вряд ли его теперь кто-либо вспоминает. Хорошо о коммунистах нынче не говорят, а плохого сказать вроде нечего. В отличии от многих людей своего круга он жесток не был. Возражал против массовых расстрелов пленных и тому подобных дел. Коллеги даже прозвали его «гуманистическим болтуном» [64] .

Но я о нем помню. Потому что во время перестройки выяснилось, что и четвертый народ тут был замешан. Только этому четвертому народу иметь героев не полагалось. И существовать ему уже давно не полагалось. Так что и упоминать его не стоило. Настоящая фамилия Мате Залки была Франкль. Псевдоним он взял в память о городке Матезалка, где в отрочестве окончил коммерческое училище. Об этом нельзя было прочесть ни в специальной биографической книге, ни в предисловии к его писаниям. Пока он был героем трех народов, евреем ему быть не полагалось. Хотя я не уверен, что он когда-нибудь думал о евреях.

А вот Вингейт — тоже был героем трех народов, трех стран: своей родной Британии, Эфиопии и Земли Израильской. И о евреях никогда не забывал. В далекой Индии он получал письма от Лорны, в которых всегда были сионистские новости из Лондона. Вингейт писал своим приятелям в Землю Израильскую и заканчивал письма на иврите: «Пусть рука моя отсохнет, если я забуду тебя, Иерусалим!» Мы были для него не просто «Тулоном» [65] — наши национальные мечты стали его мечтами. А библейский герой Гидеон являлся для него образцом. Войска, которые были им созданы, он хотел назвать «Силы Гидеона». Но на Земле Израильской — не удалось, видимо, нашло английское начальство, что очень уж по-еврейски звучит. В христианской же Эфиопии — вышло. В Юго-Восточной Азии никто этого не понял бы — тут крылатый мифический лев Чинди оказался больше на месте.

В Британии говорили о Вингейте разное. Вначале восхищались. В официальную английскую военную историю он вошел как «Вингейт Бирманский». В неофициальную — как «Лоуренс Иудейский». Потом фельдмаршал Слим, прославленный воин и писатель, опубликовал мемуары, где о Вингейте говорилось критически. И с подачи Слима — поехало… Дорого (в смысле жертв) обходились «чиндитские» операции. И мало японцам вреда приносили, и т. д., и т. п. Слима понять можно — он ведь попался тогда на удочку Мутагути и в решающий час остался без резервов. А выручил его всего лишь бригадный генерал (последний чин Вингейта). Опять же, соперник по славе в той самой Бирме. Так что чем меньше будут Вингейта хвалить, тем больше на долю Слима останется восхищения. Но японцы упорно связывали свое поражение в Индии и Бирме в начале 1944 года именно с Вингейтом. Впрочем, трудно найти столько расхождений в оценке людей и событий, как в литературе об этой войне.

А у нас Вингейта вспоминают только хорошо. Ибо был он настоящим Другом Земли Израильской. Его именем названы у нас институт физкультуры, улицы. И еще родились у нас о нем красивые легенды. О том, например, как в 1948 году Лорна сбрасывала с самолета его знаменитую Библию в осажденный арабами кибуц, для подъема духа. И я буду рад, если несколько «русских» узнают о нем из этого рассказа.

Эта одна из самых невероятных сионистских историй. Случилось так, что Советская власть, пусть временно, поддержала сионистское начинание — театр на иврите (древнееврейском). Его назвали «Габима» (на иврите «сцена»), «библейская студия», как называл ее Станиславский. Любителей истории театра я сразу отсылаю к книге Владислава Иванова «Русские сезоны театра „Габима“». Изд-во «Артист, режиссер, театр», Москва, 1999 год. Я же кратко остановлюсь на сионистской стороне дела.

Началось с того, что в 1909 году молодой учитель древнееврейского языка из Белостока, Нахум Цемах, решил создать театр на этом языке. (Театр на идиш, на «жаргоне», как говорили сионисты, тогда уже существовал. Речь сейчас не о нем.) Цемах был человеком плебейского происхождения. Говоря в дальнейшем с большевиками, подчеркивал, что его отец «был простым рабочим-кожевником, зарабатывал 5 рублей в неделю». Характер у Цемаха был трудный. Но нельзя отказать ему в таланте и преданности идее. Он заразил своим энтузиазмом нужных людей и создал труппу. При том, что некоторым пришлось учить древнееврейский язык (иврит) почти с нуля. И он привлек знаменитую в дальнейшем Хану Ровину. Сперва не как артистку, а в качестве преподавательницы иврита. Но скоро она стала играть. И прославилась.

А вот у сионистов, пропагандировавших иврит (древнееврейский), как язык национального возрождения на древней Родине, Цемах, для начала, потерпел полное фиаско — привез в 1913 году в Вену, на XI сионистский конгресс (а не на II, как ошибочно сказано у Иванова) спектакль на иврите. И не произвел на конгресс никакого впечатления. При том, что отзывы прессы были доброжелательны. А на конгрессе, среди прочего, обсуждались и вопросы культурной работы. В общем первый блин вышел комом. Но, в дальнейшем, помощь от сионистов пришла. «Габиму» взял под крыло Гилель Златопольский. Сахарозаводчик и видный российский сионист, что было тогда редкостью среди богатых евреев. Златопольский, в частности, финансировал выпуск книг и периодики на иврите. В общем, поддержка «Габимы» лежала в русле его деятельности. До сих пор, во всей этой истории, никакого чуда нет (если не считать чудом саму идею театра на языке Библии). Чудеса начались в 1917 году. Сначала произошла февральская революция. Пришла свобода. «Габима», существовавшая при царской власти полулегально, теперь могла не скрываться. Начался период ее фантастического взлета. Благодаря Златопольскому, габимовцы, еще до революции, зацепились в Москве. И к 1917 году они уже поняли, поглядев игру московских театров, что всего лишь дилетанты. Что им еще надо «учиться, учиться и еще раз учиться» театральному делу. Теперь это было можно, и Цемах обратился к Станиславскому. Сионистская легенда говорит, что первая их встреча состоялась в Судный День (Йом Кипур). По еврейской религии в этот день Бог решает судьбы мира и отдельных людей на ближайший год. В общем-то, религиозный еврей о делах в этот день не говорит, а молится и постится. Но Цемах пошел на встречу, решив, что и для судьбы «Габимы» наступил Судный День. И они встретились. И поговорили. Остались о той встрече воспоминания Цемаха. Он, в частности, прозрачно намекнул в разговоре, что мир в долгу перед евреями за все гонения и мытарства. В тот день и началось настоящее чудо — русские деятели культуры горой встали за «Габиму». Тяжело больной ученик Станиславского Вахтангов (армянин) душу вкладывал в библейский театр. Случалось, что на носилках приносили его на репетиции. А окрыленные габимовцы дали клятву (наподобие «халуцов»): отказаться от личной жизни, от материальной заинтересованности, от карьерных соображений, пока не станет «Габима» тем, чем подобает ей быть — театром мирового значения (что и произошло скоро, лет через 5). А времена наступали трудные — большевики взяли власть. Тучи нависли над всей сионистской деятельностью. В начале 1920 года дошла очередь до «Габимы», еще только делавшей первые шаги. Понятно, что октябрьская революция положила конец «эпохе Златопольского» и габимовцам приходилось трудно. Вот что писал о них Горький в 1922 году, после первых театральных триумфов: «Все артисты „Габимы“ — юноши и девушки, которым приходится зарабатывать кусок хлеба изнуряющим трудом. Но, проработав день в различных учреждениях, в суете, притупляющей ум и душу, эти люди, религиозно влюбленные в свой звучный древний язык, в свое трагическое искусство, собирались на репетиции и до поздней ночи разучивали пьесы с упорством и самозабвением верующих в чудесную силу красивого слова».

И в то время, когда Трумпельдор отстаивал еврейское дело в Верхней Галилее, в Москве тоже шла борьба. Но нападали, на сей раз, не арабы.

Теперь, дорогой читатель, перечитайте, пожалуйста, главу 11. Ибо атаковала «Габиму» Евсекция. О ней надо кое-что добавить к тому, что было сказано раньше. В советских органах Наркомпросе и Наркомнаце, во всех их отделениях были созданы еврейские секции. Они объединялись под началом Ц.Б. (Центральное Бюро) Евсекции. Для простоты и краткости всю эту пирамиду и называют Евсекцией. На верху ее стоял Семен Диманштейн. Как известно, самый опасный враг — это свой, перешедший к противнику. Ибо предатели хорошо во всем разбираются. Такова была вся Евсекция, а ее босс в особенности. Семен Маркович Диманштейн был когда-то блестящим «йешивебохером» (студент йешибота). На него возлагали надежды, и в 18 лет он получил звание раввина. Но сразу после этого он примкнул к большевикам. В общем, был коммунистом с большим дореволюционным стажем. Все дороги были открыты. Но он, к сожалению, не забыл, чему его учили в юности. И, встав во главе Евсекции, принялся активно и со знанием дела бороться с «клерикализмом, сионизмом, пережитками прошлого» и т. п. Когда, после Шестидневной войны, началась в советских средствах массовой информации антисионистская вакханалия, его вспоминали добрым словом. Но вернемся в 1920 год. Евсекция атаковала «Габиму», для начала, по вопросу, казалось бы, не главному — она выступила против правительственной субсидии театра. Дело, однако, было не только в этих деньгах, как таковых. Всем было ясно, что если театр получает субсидию, он у власти в почете. Если нет, то… Так что со стороны «Габимы» борьба шла за жизнь. Атаковала Евсекция по всему фронту, обвиняя театр в клерикализме, сионизме, буржуазности. Цемах отвечал, что клерикалы вовсе не поддерживают распространение иврита, что сионисты театром не интересуются [66] , ибо нет театра на древнееврейском ни в Нью-Йорке, ни в Варшаве, а есть он только в Москве. Что, хоть Златопольский (в то время уже эмигрировавший) и поддерживал «Габиму», но и другие театры до революции поддерживались купцами-меценатами. А он сам, Наум Лазаревич Цемах, происхождения пролетарского.