Шрифт:
— Про это она тоже пишет! — восторженно сообщил он. — И как врёт, а? Утверждает, что перед тем, как впервые показаться вам у телеги с сеном, она специально два месяца изучала сельские диалекты, а потом перестала каждый день мыться и брить подмышки, простите за скабрёзную деталь… Главная мысль её книги — даже не мысль, мыслей там нет, а тот, так сказать, sales pitch, [4] из-за которого её читают молоденькие девушки — как раз в том, что пресыщенного и развратного аристократа возбуждает не изысканная утончённость, а, наоборот, предельная вульгарность и неотёсанность, соединённая, конечно, с известной физической привлекательностью. Из-за этого среди столичных менад появилась мода на сарафаны, фартуки и грязные ногти… Mon Dieu, как все стонут от этого опрощения! Вы меня поражаете, граф — быть в самом центре урагана, целого поветрия, и сохранять такое великолепное равнодушие! Браво, браво!
4
Коммерческая подача (англ.)
Т. ничего не ответил. Никодим налил себе водки, отсалютовал стаканом, выпил и крякнул.
Победоносцев тем временем посадил Достоевского на табурет возле окна и принялся, гладя его по руке, говорить ему в ухо что-то ласковое. Он говорил тихо, но многое Т. всё-таки слышал:
— Душа у тебя живая, Феденька, просто скорбит. Всё как подвиг зачтётся. А помолишься, так и желтуха пройдёт… Живая она, живая, не думай даже…
Ободряюще похлопав Достоевского по плечу, Победоносцев вернулся к столу.
— Однако до чего дошло, — сказал Никодим, глядя на остальных иноков. — Газеты уверяют, что графа Т. сейчас тайно ищут — хотя никаких официальных обвинений против него не выдвинуто.
— Оставим это, — поморщился Победоносцев. — В моём доме не обсуждают газетные утки. Здесь беседуют о духовных и религиозных вопросах…
Весь этот разговор сопровождался мелкими, но жутковатыми деталями в поведении монахов. Другой человек вряд ли обратил бы на них внимание, однако для Т. они имели страшное и несомненное значение — и ошибиться на их счёт было невозможно.
Иларион сидел в кресле, положив свою расшитую бисером сумку на колени, и всё время что-то поправлял у неё внутри, словно поглаживая сидящего там зверя, которому не терпелось вырваться на свободу — причём Т. был уверен, что слышит тишайшее дребезжание острых хрустальных граней.
Софроний держал правую руку в кармане рясы, и, когда её ткань натягивалась на бедре во время какого-нибудь движения, становилось заметно, что там лежит продолговатый предмет — и явно не икона, а, скорей всего, револьвер.
Никодим же, хоть и не выдавал себя никак иначе, время от времени поглядывал на Т. с таким бесконечным пониманием в глазах, которое трудно было объяснить простым состраданием из-за скандала с Аксиньей.
Т. чувствовал, что чернецы ждут только знака. И, когда сгустившееся за столом напряжение стало невыносимым, он неожиданно встал с места.
Подойдя к табурету, на котором сидел окончательно ушедший в себя Достоевский, он приподнял его за плечи и повёл назад к столу. Достоевский молча подчинился, и Т. усадил его на диван между собой и Никодимом.
— Давайте, Фёдор Михайлович, посидим рядышком… Константин Петрович нас раскритиковал, так пускай поведает истину.
Иноки заметно растерялись. Никодиму пришлось подвинуться на самый край дивана, а между мрачными близнецами и Т. теперь оказался стол.
Победоносцев, услышав слова Т., прокашлялся.
— Истина, граф? В «Критике кипящего разумения» я пишу о том, что истину не уловишь острым скептическим рассудком. Она доступна только вере. Это понимал блаженный Августин. А нынешние образованные господа полагают, будто истина рождается из рассуждения. Можете представить, братья? Властители умов считают высшим и безусловным мерилом истины силлогизм!
И он тихонько хлопнул в ладоши.
Это, видимо, и было тем знаком, которого ждали чернецы.
Софроний нахмурил брови и вытянул из кармана непристойно большой «смит-и-вессон».
— Кого? — спросил он.
— Силлогизм, — быстро повторил Победоносцев, делая вид, что ничего не замечает. — Вы ведь знаете такое понятие в логике. Это когда приводятся два суждения, а потом из них выводится третье. И на этом убожестве зиждется всё здание современной человеческой мысли, можете вообразить?
— Вы что-то имеете против принципов логики? — улыбнулся Т., тоже не обращая внимания на револьвер в руках Софрония.
Победоносцев поднял палец.
— Вот потому все современные философские споры столь ничтожны, граф, — сказал он, — что спорщики доказывают истину этой вашей логикой. А между тем силлогизмы есть бессмысленная чушь.
— Отчего же? — спросил Т.
— Ну приведите пример осмысленного силлогизма.
К этому времени разговор стал, собственно говоря, совсем излишним, потому что Никодим тоже вынул из-под рясы маленький никелированный пистолет, а Иларион, более не скрываясь, достал из расшитой бисером сумки свёрнутую сеть, зазвеневшую кристаллическими лезвиями в ячейках. Однако Победоносцев вёл себя так, словно ничего кроме спора о силлогизмах за столом не происходило.
— Приведите же пример, граф, — повторил он. — Давайте.
Т. улыбнулся и подвинулся ближе к Достоевскому.
— Ну хотя бы вот, — сказал он, запуская в карман руку, которую заслонял бок Достоевского. — Кай человек. Люди смертны. Поэтому Кай должен умереть. Разве с этим можно поспорить?
— С этим и спорить не надо, — ответил Победоносцев. — Чушь собачья, и всё. Кай — никакой не человек, а просто подлежащее в предложении. Он никогда не рождался. Как же он умрёт? Вот вы сами и доказали, что эти силлогизмы чушь.
В кармане у Т. тихо щёлкнуло.
— Где я это доказал? — спросил Т. с искренним недоумением.
— Да как же где? — отозвался Победоносцев горячо. — Ну посмотрите сами. Кай — смертный человек из силлогизма. Умереть для него никак невозможно, потому что в силлогизмах не умирают. Следовательно, силлогизмы есть бессмысленная чушь, и делать их мерилом истины — безумие. А если вы с этим не согласны, покажите мне мёртвого человека из силлогизмов. Покажите мёртвое подлежащее, граф, тогда я…