Шрифт:
— Пришли, — сказал Достоевский.
Он указал на торчащие из стены скобы, которые уходили вверх, в тёмный колодец шахты. Скобы были аккуратного вида, и даже покрыты кое-где никелем.
— Золотая миля, — пояснил Достоевский. — Канализационные люки прямо у подъездов. Очень удобно в смысле передвижения и вообще. Мертвяки сюда намного реже забредают. Но на улице всё равно лучше не задерживаться.
Выбравшись из люка, Т. увидел перед собой серый доходный дом, стоящий на пересечении двух безлюдных улиц.
— В шестом этаже, — шепнул Достоевский, глядя вверх. — На углу, где шторы красные. Вроде дома, свет горит…
В подъезде пахло сыростью, котами и старыми газетами.
Напротив входной двери темнела забранная железными листами будка консьержа, из амбразуры которой торчало дуло двустволки. Сам консьерж так и не показался, но ствол коротко дёрнулся в сторону лестницы — это, видимо, было разрешением пройти. Достоевский кивнул будке, подхватил Т. под локоть и потащил по лестнице вверх.
Дойдя до шестого этажа, он остановился перед высокой коричневой дверью с золотым звоночком и решительно повернул его. Продребезжал тихий колокольчик. Минута или две прошли в тишине. Достоевский избегал глядеть на Т.; его губы еле заметно шевелились, словно он беззвучно с кем-то говорил.
«Молится», — понял Т.
Наконец дверь открылась.
В просвете стоял худой господин в проволочных очках и старомодном сюртуке, с тщательно выбритым, но дряблым лицом того нездорового оттенка, который появляется, когда кожа месяцами не видит солнца. Из коридора за его спиной доносилось тихое пение фонографа.
Господин изогнулся, приглашая гостей войти.
— Здравствуйте, Фёдор Михайлович, — сказал он в прихожей чуть игриво. — Кто это с вами такой элегантный?
— Позвольте представить графа Т., — произнёс Достоевский.
Победоносцев на долю секунды замер, будто его заморозила вспышка магния, но тут же пришёл в себя, улыбнулся самым сердечным образом и всплеснул руками.
— Ах, так это вы! Теперь вижу, да. Простите, граф, что так опростоволосился. Но в таком наряде, да ещё с этим… гм… фасоном бороды — вас не узнать. Но как символично, что вы пришли ко мне именно с Достоевским! Наконец-то…
— Обер-прокурор Победоносцев, — сказал Достоевский, как бы формально представляя хозяина гостю. — Духовный светоч нашего времени.
— Весьма рад знакомству, — отозвался Т.
— Вот-с, — сказал Победоносцев, продолжая улыбаться, — как раз давеча листал книгу вашей Аксиньи Михайловны.
— Какую книгу? — оторопел Т.
— Так она целых две выпустила, — ответил Победоносцев. — «Как соблазнить аристократа» и «Как соблазнить гения». Весь Петербург зачитывается. Хотя и не верят, конечно, что она сама пишет. А скоро третья выходит, «Моя жизнь с графом Т.: взлёты, падения и катастрофа». Уже и объявления везде висят.
Т., словно в поисках опоры, взял Достоевского за рукав. Победоносцев немедленно подхватил Достоевского за другую руку, и они вместе повлекли его в гостиную — Победоносцев пятился, повернув к Т. улыбающееся лицо, и у того на миг появилось странное чувство, что они, как два грузчика, заносят торжественно молчащего Достоевского вглубь квартиры.
Гостиная выглядела просто, даже аскетично. У одной её стены помещался диван, возле которого стоял большой овальный стол, накрытый малиновой бархатной скатертью. На скатерти поблёскивали графин с водкой, гранёные стаканы и тарелки с колбасой и сыром. С другой стороны к столу были придвинуты несколько стульев и кресел, и в такой расстановке мебели чудилось что-то легкомысленное и студенческое. Бросался в глаза объёмистый застеклённый шкаф — его содержимое было скрыто плотными белыми занавесками на стёклах. Ещё у окна зачем-то был поставлен табурет, и больше никакой обстановки в комнате не было.
— Ну, присаживайтесь, — сказал Победоносцев. — Я вас на мгновение покину — мне надо телефонировать по важному делу.
Повернувшись, он вышел в коридор. Вскоре звуки фонографа стихли.
Достоевский сел на диван и покосился на Т.
— Что за Аксинья? — спросил он. — Супружница?
— Был один эпизод в Коврове, — хмуро отозвался Т., прохаживаясь по гостиной. — Я не упомянул, когда рассказывал. Только непонятно, как она здесь оказалась. Это очень подозрительно…
Достоевский не ответил.
С ним происходило что-то странное — сказав пару слов или сделав мелкое движение, он надолго замирал в неподвижности, причём лицо его становилось строго-задумчивым, словно им овладевала какая-то тайная мысль. При этом он отчего-то норовил повернуть лицо так, чтобы Т. постоянно видел его анфас — как барышня, которая знает, под каким углом она выглядит привлекательнее, и всё время старается показаться именно в этом ракурсе.
Вскоре Победоносцев вернулся в гостиную.
— Присаживайтесь к столу, граф. А то вы всё ходите, ходите, как-то не по себе делается…
Т. сел в одно из кресел у стола.
— Отчего такие грустные лица? — продолжал Победоносцев. — Уныние — смертный грех. Не гневите создателя.
— Граф Т. не нуждается в подобных советах, — сказал Достоевский с улыбкой. — Он, знаете ли, был лично знаком с создателем, но потерял к нему интерес. Теперь он сам творец своего мира.
— Неужели? — поднял бровь Победоносцев. — А как тогда объяснить его присутствие в этой комнате?
— Граф полагает, — пояснил Достоевский, мстительно глянув на Т., — что он в настоящий момент висит в безвидной пустоте и сам себя думает. А всех остальных придумывают разные черти. И эту комнату, и вас, Константин Петрович, и даже туман за окном.
— Вот оно как, — сказал Победоносцев. — Ну да, подобные взгляды в наше время не редкость. Я сейчас начинаю работу над вторым томом «Тщеты кипящего разумения» — это богословский трактат, к которому прилагается справочник о новейших сектах. Если во взглядах графа есть известная оригинальность, буду счастлив уделить ему место между Талмудизмом и Травославием.
— Травославие? — удивился Достоевский. — А это ещё что, Константин Петрович?
— Это пришедшее из Эфиопии суеверие, распространившееся среди питерских мазуриков. Вы их наверняка видели — они носят египетский крест в форме буквы «Т», который, по их мнению, символизирует Троицу и одновременно слово «ты». Я чуть не сорвал голос, доказывая этим людям, что служение Господу и опьянение коноплёй — две вещи несовместных. Но они не верят. Вы, граф, тоже учите чему-то подобному?