Чтение онлайн

– Ты не обязана была за ней присматривать, – ровным тоном сказал он.

Что в его устах, возможно, означало «спасибо».

– Она была… умницей.

Олли засыпала у Андраса на руках, ее маленькая ручка все еще крепко держала его за волосы, а веки трепетали все медленнее с нежностью ребенка, сопротивляющегося сну.

– Я могу… – Я неловко замялась, опустив взгляд и выискивая нужные фразы в закипающей мешанине невысказанных слов, поэтому голос звучал тоньше. – Могу снова с ней посидеть, если будет нужно.

Ответом было долгое молчание. Не знаю, почему я это сказала. Охваченная смущением и странным чувством отверженности, я украдкой бросила на Андраса взгляд. Что-то в его глазах вновь устанавливало между нами дистанцию. На мгновение мне показалось, что какая-то злая часть его существа пытается меня оттолкнуть, прогнать, отвергнуть каждой своей клеточкой, как угрозу. Неприязнь будто бы изливалась из самого его нутра агрессивной энергией, которая причиняла боль и царапала меня, пытаясь прогнать прочь.

– И завтра тоже?

Я в недоумении уставилась на Андраса. Он ждал ответа, не глядя на меня, и я кивнула, сбитая с толку противоречивыми сигналами, которые посылало мне его тело. Понятно, что Кармен в отъезде и ему больше не к кому обратиться, но эта просьба все равно меня удивила. В Рождество он поедет куда-то, куда не может взять с собой Олли? И почему он, казалось, почти надеялся, что я откажусь, все отмотаю обратно и снова начну кричать, что он вызывает у меня отвращение, как никто другой на земле?

Я была уже готова раскрыть рот. Уже собиралась сказать, чтобы он не обращал на мои слова внимания, но Андрас меня опередил:

– Договорились.

Через четверть часа в квартире воцарилась тишина.

Колонки, к которым я самовольно подключила свой телефон, молчали, и больше не звучали нелепые песенки, отражавшиеся от стен.

Андрас пошел укладывать Олли спать и долго не возвращался. Отдаленный шум душа подсказывал почему.

Я не знала, что делать. Следовало бы, конечно, вернуться к себе, но я поставила елку посреди его гостиной, поэтому исчезнуть, не сказав ни слова, после того как я наполнила его дом украшениями и идиотской музыкой, казалось не очень вежливым поступком.

Если только своим долгим отсутствием он не хотел сказать, что мне пора убираться восвояси. В конце концов, я выполнила свою задачу, и в моем присутствии больше не было необходимости.

Вздохнув, я провела ладонями по теплой коже рук. Мой свитер все еще лежал на стуле, рядом на полу валялись туфли. Благодаря включенному отоплению квартиру наполнило приятное тепло. Я смотрела на сверкающую елку, и горько-сладкое ощущение ласкало грудь.

Маме она понравилась бы. Она любила хвойный аромат, исходивший от ветвей, ей казалось, будто она гуляет по звездному лесу. Мама опять сказала бы, что я не умею вешать гирлянды, они висят на ветках скученно, напоминая бонбоньерки, да и крошечная роза ветров точно ее рассмешила бы.

В «Карлион-центре» в Рождество каждый пациент мог провести несколько часов в компании близких. Часы посещения продлевали, и гостевая парковка была бесплатной. Пациентам не разрешалось уходить на праздники домой, поскольку это могло повредить лечению, однако встречи с родными и друзьями поощрялись. Покинуть центр, не завершив программу, означало подвергнуть себя ненужному риску из-за стресса, ложного чувства свободы, доступных соблазнов и, как следствие, ослабления силы воли, которая еще была неустойчива. Все это могло привести к самому худшему – к веществу. Только безопасная среда уберегала от подобных неприятностей. Родственникам разрешалось приносить подарки по согласованию с персоналом.

Мне хотелось там быть. Мне хотелось увидеть маму в рождественский день. Но мне было запрещено приходить: не медсестрами, не доктором Парсоном – мамой.

Она не захотела меня увидеть.

Когда мне об этом сказали, я онемела, а сердце сжали ледяные тиски. Она никогда не отказывала мне в близости. Никогда, даже когда продала душу призраку и приятное забытье стало единственной целью в ее жизни.

Я спросила, сделала ли я что-то не так, уточнила, назвала ли она хотя бы причину. Персонал ничего не смог объяснить, сказали только, что пока моя мать предпочитает со мной не общаться.

Охваченная отчаянием, я думала о том, чем она занимала себя в эти дни. Хорошо ли себя чувствовала, много ли спала и достаточно ли ела, скучала ли по мне так же, как я скучала по ней в это первое Рождество, которое мы проводили порознь?..

Звук шагов прервал мои мысли. Я обернулась к Андрасу с потухшим взглядом, когда он возник на пороге гостиной. Ощущения притупились, я определенно не была готова к тому, каким его увижу.

Андрас повертел шеей и поморщился как будто от боли. Гигант, он завладел пространством. Его волосы были мокрыми, а тело по меньшей мере на километр вокруг источало головокружительный аромат.

Но суть не в этом. К такому Андрасу я с трудом, но уже начинала привыкать. Нет, дело в том, что он был полуобнаженным.

В пижамных штанах цвета полуночи, сливающихся с полумраком, освещаемый лишь гирляндами, он вошел в гостиную, продолжая вытирать волосы черным полотенцем. Мощная мускулатура груди создавала впечатление энергичной, текучей и упругой массы, рельефные мышцы живота скользили под гладкой кожей.

Я видела его таким лишь однажды и, столкнувшись с его колоссальной наглостью, почему-то почувствовала себя почти… оскорбленной. В каком-то смысле испугалась.

Казалось, Андрас требовал от своего тела максимальной отдачи. Каждый нерв, каждая приводящая мышца, каждая жила его статного тела, казалось, были созданы для того, чтобы отвечать требованиям, которые мог предъявить к ним только такой безжалостный человек, как он. Руки должны были двигаться синхронно с острыми глазами, а ноги – не отставать. Казалось, его цель – утвердиться в мире, свободно разгуливать по нему с нахальной улыбкой разбойника. Ни один здравомыслящий человек не решился бы нажить себе врага в лице такого бандита, как Андрас.