Солнечные
Шрифт:
– Маршрут следующего рывка понятен. Можно послушать последние известия.
Путник достал фемтон и услышал в подкасте Новостного Серпантина следующее:
«…Погруженные в бальзам тела высочайшей четы в назначенный день транспортировали в МОП – Место для Окончательного Прощания. Почетный Астролог в определенный час оповестили весь мир об эпохальном трагическом событии. Конечно, большая часть отдающих последний долг памяти была представлена голографически, и лишь немногие удосужились присутствовать на погребении реально…
– Постой-постой! О чем это они?!
Человек прижал микро-динамик фемтона к ушной раковине так плотно, что уху стало больно. Через минуту, путник вскочил и буквально понесся к скальному проходу. Словно вместо рюкзака у него были крылья. Только не голубиные. А мощные крылья кондора.
…Щебень шуршал под ногами, и с каждым шагом всё более съедался жидкий свет. Иногда приходилось переходить вброд лужи, напоминающие небольшие озерца. Рубчатая подошва сапог защищала от скольжения на влажных булыжниках.
Гора словно противилась, сужала проход и запечатывала просвет над головой с уходящими вверх вертикальными склонами. Ущелье превратилось в туннель с более узкими боковыми ответвлениями. В отличие от них, главный тоннель не был завален камнями.
Примерно в полпути тлеющий впереди свет пропал, всё поглотилось мраком. Вероятно, снаружи на землю упали сумерки.
Путник остановился, чтобы достать фонарь, обычно размещенный во внешних карманах заплечной клади. Однако они были пусты.
Скинул с плеч увесистый мешок и проверил его содержимое, уже наощупь, и на это ушло время. Когда путник поднял голову, его глаза уперлись в темноту – «хоть глаз выколи» – но всё же он принял решение идти.
Опрометчивый шаг – и человек повалился как куль. Да и не в том беда, что расшиб при падении руку. Услышав треск из вещмешка, побледнел бы, верно, для мифического зрителя, коли б не было так темно.
– Астролябия! Цела ли она?..
Пришлось отказаться от попыток двигаться дальше.
С темнотой быстро похолодало. Еще раньше путник успел заметить, что потолок туннеля покрыт изморозью – возможно, в глубине породы находится вечная мерзлота. Трансмиссивный обогреватель отказал и, следовательно, предстояла ночь без сна при постоянной ходьбе – чтоб не замерзнуть. Но сил для ходьбы при месячном путешествии не осталось.
Разжигать костер здесь было опасно: горючего черного камня природой здесь было напичкано от души. Но пришлось решиться. Освободившись от рюкзака, привязанный к нему бечевой, он отполз в сторону. Рука коснулась вертикального столба. Путник ощупал его и понял, что тот имеет форму креста.
– Это метка для обозначения разбойничьего клада и прекрасно сойдет за дрова.
Обустроил костёр в выемке стены туннеля. Обложил стенки фольгой, чтобы не рассеивалось тепло, чиркнул огнивом – талисманом, висящим на груди…
Пространство раздвинулись. Тени от выступов затанцевали в такт пламени.
Потолок ниши парил. Пузырился, будто плавился. Падающие вблизи костра капли шипели…
«Хорошо б дровишек про запас…» – с этой мыслью путник отключился.
От разогретой, начинающей гореть, обуви мужчина проснулся и стащил с ног сапоги. Подняв глаза, он увидел рядом греющегося от костра человека. В недвижном силуэте угадывалась восточная осанка. Не разглядев его, как следует, не успев отделить его ото сна, путник снова отключился.
Первое, что он увидел утром, был тот же самый силуэт. Костер едва тлел и пришлось метнуть в него обгорелый сапог, чтобы пламя вспыхнуло с новой силой.
Лицо незнакомца так иссушено, словно то не живой человек, а мумия.
В памяти всплыла вчерашняя находка: сгоревший ныне крест и земляной купол в его основании. Не с выходцем ли из-под куполообразного камня пророчила встречу египетская тайнопись?
На груди «мумии» сверкнуло нечто, напоминающее подвеску…Схожесть с огнивом была так велика, что путник приложил ладонь к груди, на месте ли талисман?
Талисман был на месте, и сердце участилось, казалось, пропавшее вначале. Путник вскочил на ноги.
– Кто вы, почтенный? – спросил он, пересилив себя.
Дым хлынул в легкие и вызвал приступ удушья.
Эхо от кашля вызвало небольшие обвалы. Шум от них перекрыл нарастающий гул. Такой мощности, что впору приникнуть к земле и загородить уши руками. В какофонии различались отдельные звуки и – о чудо! – путник узнал знакомое с детства наречие.
– …двадцать первое колено рода Мухтарбековых! – услышал он ответ. – Приветствую тебя у родового камня Кременей!
– Приветствую и я, – отозвался Кремень, соединив ладони; он тщетно пытался уловить хоть бы ничтожное движение губ собеседника. – Я пятнадцатый в роду Кременей и рад, что плита, которой потомки придавили могилу оказалась не так тяжела.
– Гроб, закрывающийся над умершим, открывает небесный свод, и то, что человек принимает за конец, есть лишь начало…Дым от фамильного огнива, потревожил меня – зачинателя твоего рода – Керима!
– О достоуважаемый Керим, прими извинения, – ответил Кремень. Он низко поклонился, – за то, что нарушил твой покой, о Керим, но боги Египта более нетерпеливы…
– Покой, Египет, Греция…Помни Зенона: если вселенная хоть на миг остановится, то она умрет. А черного кремня здесь предостаточно, чтобы скомкать пространство и время в гармошку на огромной территории.
– О наделенный мудростью! – отвечал Кремень. – Не доступным глазам и слуху, ты замурован в «магическом» подполье черного камня, и выбит из жизненного цикла, как вышедшая из обращения монета. Ты в чреве пирамиды, которая невидима человеческому глазу. Как заповедано, я шел тридцать три дня и три ночи к сооружению, изображенному на стене внутреннего помещения египетской пирамиды. Числа, начертанные под изображением горы-пирамиды, я расшифровал как её координаты.