Соблазн
Шрифт:
– Никто и никогда за пределами Советского Союза не пробовал икры такого качества.
Энн раскусила серые крупицы, когда отправила их в рот. Чтобы поскорей избавиться от сильного вкуса соли, она сделала большой глоток другого национального деликатеса: суперводки, охлажденной почти до консистенции сиропа. Спиртное подбадривало, у него был чистый, ледяной вкус, и Энн сделала еще один глоток, а потом и еще.
– Вам понравился балет? – спросила жена Главного.
– Очень, – ответила Энн, роясь в своей памяти, чтобы извлечь из нее тот материал, который должна была помнить – и ничего не находя.
– Русский балет очень сильно отличается от американского танца, вы согласны со мной?
– Да, отличается… – согласилась Энн и запнулась, чувствуя, как крошечные капли пота выступили у нее на верхней губе. – Русский балет более классичен. Американский танец склонен к… экспериментальности.
– Но который из них более творческий, как вы думаете? – Жена Главного улыбалась, однако в глазах Энн она все сильней и сильней приобретала сходство с Великим Инквизитором.
– Я не думаю, что такие сравнения что-нибудь значат, – осторожно ответила Энн. Она взглянула на Хэла, который улыбался и держался непринужденно, потчуя своего хозяина анекдотом про одного из своих коллег по Сенату. И как он ухитряется так владеть собой? И почему для него это так просто?
Представление возобновилось, предоставив Энн спасительную передышку от дальнейших разговоров, но она не могла ни о чем думать, кроме предстоящего официального ужина. А вдруг я забуду свою речь? – спрашивала она себя. Что если жена Главного уже ненавидит меня? А вслед за этими пришла еще более пугающая мысль. Что если я превращусь в помеху для политики мужа – тогда что же станется с нашим браком?
Забывшаяся в размышлениях о своих возможных несчастьях, Энн едва замечала и танцоров, и музыку. Опешив от громоподобных аплодисментов, возвестивших о конце спектакля, она механически встала со своего места, чтобы подключиться к овациям. С застывшей на лице улыбкой она позволила вывести себя из театра.
Воздух в машине показался ей невыносимо спертым, и Энн тоскливо подумала, как хорошо было бы куда-нибудь убежать. Она нажала на кнопку, чтобы опустить стекло, однако ворвавшаяся в салон волна арктического воздуха так хлестнула ей в лицо, что оно моментально замерзло и, казалось, вот-вот превратится в ледышку и покроется трещинами. Она снова подняла стекло.
Однако неприятное ощущение не проходило; ее по-прежнему мучили предчувствия, что все вот-вот разобьется вдребезги.
– Ты все делаешь великолепно, милая, – сказал Хэл. – Держись так и дальше, а завтра мы уже будем дома.
О, но ведь я все делаю не так уж и хорошо, хотелось ей сказать. Голова у меня болит, глотка сухая, как песок, а сама я так ужасно напугана, что едва могу дышать. Я стою на краю пропасти, мой дорогой, и вот-вот потеряю все, все, к чему ты стремишься…
Но она не могла сказать ни слова, не рискуя подорвать сами основы их любви.
Величественный дворец Св. Екатерины был залит светом, внутри и снаружи. К нему подъезжали машины. И сейчас одна из самых роскошных резиденций царя выглядела как детские мечты. Однако для Энн это величие стало еще одним напоминанием того, насколько высока ставка.
– Не сломай ногу, – шутливо предупредил Хэл, помогая Энн вылезти из машины.
– Я люблю тебя, – шепотом сказала она, словно уже просила прощения.
Столетний дворец был посланцем из другой эпохи. Великолепная мраморная лестница, виньетки в стиле рококо – все это казалось странно несогласующимся со спартанским укладом советской жизни. В симметричной галерее, освещенной сверкающими хрустальными канделябрами, выстроились в длинный ряд государственные и партийные руководители с женами, все разодетые в свои лучшие наряды. Энн набрала побольше воздуха и направилась вслед за Хэлом, бормоча фразы приветствия каждой персоне в ряду.
В следующей комнате оркестр играл классическую музыку, а официанты в черных галстуках циркулировали по залу с большими серебряными подносами, на которых стояли бокалы с шампанским.
Энн тоскливо подумала, что ей неплохо бы выпить глоток шампанского, чтобы промочить горло, но прежде чем она успела взять бокал, к ней приблизилась жена Главного.
– Не хотите ли посмотреть дворец? – предложила она.
Отказаться от предложения казалось невозможным.
– Да… благодарю вас, – ответила Энн. Вот если бы ей удалось найти момент и выпить еще одну пилюлю, тогда все было бы проще…
– Этот дворец служил летней резиденцией царей начиная с Екатерины Второй.
– Он очень красивый, – вежливо кивнула Энн.
– Намного красивее, чем все, что мы строим теперь, вы согласны со мной?
В своем смятении Энн не заметила недоверчивого блеска в глазах хозяйки. Все, что она увидела, так это еще одну ловушку, в которую можно попасться, и поэтому промолчала. Она, не говоря ни слова, прошла через просторный коридор, украшенный мраморными купидонами, в квадратную комнату, декорированную золочеными листьями и слоновой костью, на стенах висели картины в позолоченных рамах, портреты давно сгинувших в небытие царских особ России.
– Это так называемый Китайский салон… А вот на этой картине обнаженная…
– Это царица Елизавета, – выпалила Энн, наконец-то вспомнив хоть что-то, чем она могла воспользоваться.
Жена Главного улыбнулась.
– Так, значит, – удивилась она, – вы кое-что знаете о нашей стране…
Энн вспыхнула и залилась краской, испугавшись, что она как-нибудь обидела хозяйку.
– В колледже моим профилирующим предметом была Россия.
– Необычный выбор. Вы собирались посвятить себя дипломатической карьере… или, может, карьере в ЦРУ? – Недоверчивый блеск в глазах появился снова, и Энн почувствовала себя в опасности.
– Нет, – твердо ответила она. – Я… Я всегда чувствовала, как важно, чтобы наши страны действительно знали друг друга. Я… – Она запнулась, мысленно ругая туман, который затруднял ей поиск нужных слов. – Я была уверена, что… главная преграда миру заключалась в страхе и недоразумениях. Мне хотелось… что-то сделать, чтобы положение изменилось к лучшему.
Жена Главного прохладно одобрила свою гостью.
– Что ж, возможно, – сказала она уклончиво. – Не хотите ли вернуться на прием?
Энн направилась за ней, мысленно ругая себя за упущенную возможность, за запинки, когда ей нужно было блеснуть красноречием. Все знания, которые она приобрела в течение многих лет, все страницы русской литературы, которые она едва ли не выучила наизусть, все казалось потерянным или куда-то сместившимся. Когда они вернулись в главный зал для приемов, она взяла бокал шампанского у проходившего мимо официанта и стала медленно его потягивать. Этого достаточно, чтобы я расслабилась, уговаривала она себя. Вполне достаточно, чтобы я могла вспомнить свою речь.