Соблазн

Хэл Гарретсон протянул руку через постель и погладил голое плечо жены. Его прикосновение было нежным, но требовательным.

Энн пошевелилась, ее тело казалось напряженным из-за множества опасений, наполнявших ее мозг. Украдкой взглянула на стоявшие у кровати часы. Всего лишь два часа осталось до события, которое может изменить их жизнь. Вознесет их еще выше, на вершину мечтаний… либо разрушит с треском все их надежды, сбросит оземь.

В прикосновении Хэла прибавилось настойчивости, и, подавив вздох, Энн повернулась и поцеловала мужчину, который был ее любовником, другом, партнером уже почти двадцать лет. Его сильные руки ласкали ее упругие ягодицы, затем коснулись плеч и скользнули к груди. Знакомые, родные руки, родные прикосновения.

Обычно, когда они любили друг друга, Энн отдавала себя до конца, находя утешение и душевное обновление в их страсти. Но на этот раз она занималась любовью механически, отрешенно, стараясь доставить мужу удовольствие своим телом, в то время как ее мысли витали где-то еще, репетируя, что она будет делать и говорить сегодня вечером. Она нежно простонала, когда он вошел в нее, как стонала всегда, сжала в своем сокровенном месте мускулы, чтобы туже обхватить его, как он любил. Приподняв ее, он подсунул подушку ей под ягодицы, Энн обхватила стройными ногами зад Хэла, притягивая его ближе. А когда он начал ритмично двигаться, проникая до самой ее сердцевины, Энн закрыла глаза, приказывая себе быть вместе с мужем, стараясь отогнать прочь все мысли. Но чем больше старалась, тем дальше казалась себе от постели. И когда почувствовала, что его тело напряглось в предвкушении освобождения, издала слабый крик, слегка содрогнулась – и понадеялась, что это получилось у нее убедительно.

– О, малышка моя, – пробормотал он, медленно отпуская ее, – как с тобой хорошо… Ты всегда даешь как раз то, что мне нужно.

Слава Богу, подумала она, Хэл не заметил, насколько она была занята другими мыслями и рассеянна. Ведь она не переживет, если он разочаруется в ней.

– Ну, и каково заниматься любовью со следующим президентом Соединенных Штатов? – спросил он беззвучно.

– Вдвое слаще, чем с простым сенатором, – ответила она с весельем, которого не чувствовала, стараясь не замечать свинцовую тяжесть беспокойства, которое грызло ее каждую минуту. – А тебе не кажется, что в спальне Линкольна будет еще лучше?

Он поднес указательный палец к губам и кивнул в сторону сумрачного портрета Ленина, осторожно напоминая, что комната может прослушиваться. Энн испытала мгновенную панику. Неужели она легкомысленно произнесла что-то, что может повредить Хэлу, быть использовано против него?

– Расслабься, – сказал он с улыбкой. Я просто пошутил… Наши парни из посольства вычистили этот номер сегодня утром.

Она постаралась улыбнуться так же весело, как и он, и почувствовать себя такой же уверенной в себе.

– Какого черта, – сказала она, даже если Большой брат и подслушивает, мы, может, показываем хороший пример для товарищей. Как в старые времена… занимаемся любовью, не войной, ведь верно?

Звонок телефона не дал Хэлу ответить. Он сел на постели, и Энн смотрела на его атлетическую спину, когда он брал трубку. Хорошая мускулатура, ни унции жира. Уж точно, подходящая древесина для президента, размышляла она с гордостью.

Из последовавшей вслед за этим короткой телефонной беседы Энн поняла, что звонил Фил Маккинни, помощник Хэла и постоянный возмутитель спокойствия; он напоминал Хэлу, что пора начинать собираться на прием. И действительно, уже пора покинуть надежное убежище – объятия мужа – и повернуться лицом к другим обязанностям жены сенатора: идти и очаровывать мужчину, который обладает достаточной властью, чтобы помочь Хэлу попасть в Белый дом – либо лишить их всех шансов выиграть.

Мысль о том, что им сейчас предстоит, заставила Энн бегом броситься в старомодную ванную комнату их огромного гостиничного номера – помпезную мраморную палату, выглядевшую так, словно ее перенесли сюда из какого-либо царского дворца. Русские определенно знают, как угодить гостям, подумала она; только вот их собственный народ пребывает в жалком состоянии. Будь осторожна, – предостерегла она себя, выбрось все эти критические мысли из головы; последнее, чего ей хотелось, так это того, чтобы у нее вылетело невзначай во время приема и обеда какое-нибудь негативное замечание. И успокойся, ради всех святых, успокойся! Ты должна держать себя под контролем.

Машинально она пошарила в косметической сумочке и выудила оттуда флакон с зелеными пилюлями. Слава Богу, что они есть у нее, подумала она, вытряхивая одну на ладонь. Она плеснула из серебряного графина воды в стакан, проглотила пилюлю и постояла у раковины, дожидаясь – с мольбой, – когда подействует волшебный препарат. Глядя в зеркало и внимательно следя за своими глазами, она увидела момент, когда пилюля сработала, внезапную искру, и тогда почувствовала себя зарядившейся энергией и уверенностью в себе, в чем отчаянно нуждалась. Все будет прекрасно, смогла она теперь сказать себе, все под контролем.

В глубокой ванне, у которой вместо ножек были четыре мощных лапы с когтями, она быстро искупалась в прохладной воде, а затем вернулась к своей косметичке, содержимое которой она выстроила в боевом порядке, соответственно очередности применения. Планирование и организация. Эти уроки она усвоила уже давно, во времена Конгресса, вместе с еще одним уроком: политика – это арена, не прощающая ошибок, она благословляет победителей и забывает неудачников.

Всегда критически относившаяся к своей внешности, Энн работала над своим лицом с ловкостью, рожденной в результате постоянных усилий и подкрепляемой регулярными уроками у ведущих американских косметологов. Просто немного артистизма, чтобы подчеркнуть свой вид красотки с журнальной обложки, и не больше. Ее густые, черные волосы были подстрижены пару дней назад. Она взъерошила их пальцами, и, как и обещал ее парикмахер, они стали обрамлять ее лицо словно мягкая греческая шапочка.

– Поторопись, лапушка, – крикнул ей Хэл, готовый принять душ. – Фил прибудет сюда на посольском лимузине через полчаса.

Поторопись, повторяла себе Энн, открывая массивную, резную дверцу из красного дерева, за которой находился ее гардероб, так тщательно выбранный для этой поездки. Она перебрала полдюжины платьев. Очень узкое, облегающее фигуру платье из черного бархата от Норелла было ее первоначальным выбором, но теперь она заколебалась. Не слишком ли драматично и откровенно? А если жена Главного почувствует, что Энн старается переплюнуть ее? Из кратких записок, которые Энн изучала во время перелета, она отметила, что жена Главного известна своим переменчивым нравом. Она была способна поразить великодушием и теплотой, своей живостью, если хотела, но бывали и случаи, когда она держала себя холодно и замкнуто, бывала мелочной и раздражительной. С предыдущей первой леди у нее существовали проблемы, о которых много писала пресса. Если бы только мне удалось расположить ее к себе, подумала Энн. Если мы действительно выстоим и не споткнемся, то это будет реальный шаг, хорошая опора Хэлу в его кампании, демонстрирующая, насколько он умеет использовать личный фактор для успешного ведения международных дел.

Вытянув из шкафа длинное до пят голубое платье из переливающегося шелка с простыми, свободно падающими линиями, Энн приложила его к себе, затем, хмурясь, стала переводить взгляд с одного платья на другое. Выглядит неплохо, сказала она себе, но в нем она не затмит других женщин…

Она все еще стояла перед зеркалом, когда Хэл вошел в спальню, чтобы выбрать себе галстук.

– Милая моя, поторопись, – сказал он, и нетерпение явственно звучало в его голосе. – Машина уже скоро прибудет, ты ведь знаешь, что мы не можем опаздывать.