Родичи
Шрифт:
« Живая! Живая!» – взрывалось в его мозгу.
Зверь подошел к женщине и легонько толкнул ее мордой в плечо, так что она опрокинулась на спину и с ног ее слетели сандалии…
Она боялась, что он раздавит ее кости, но медведь был осторожен и ласкал члены, как не могли ласкать и десяток опытных мужчин одновременно.
Он был зверем и инстинктивно чуял, что надобно человечьей самке.
Также он почувствовал, что в животе женщины плещется рыбкой новая жизнь…
Обессиленная наслаждениями, она заснула, лежа на его горячей груди, укрытая жаркими лапами, и лишь ночной ветер изредка забирался в ее лоно, проверяя, все ли в порядке в чреве…
И она стала приходить к медведю каждые два дня.
Женщина и животное предавались любовным утехам, а потом она развлекалась, забираясь медведю на загривок, и скакала на нем, пустив животное во весь опор, как арабского скакуна…
А потом они насыщались небесными осадками с медовым привкусом, и она пыталась что-то говорить зверю.
– Манна! – показывала она мокрую кашицу в своих ладонях, перед тем как слизнуть ее алым язычком.
Медведь человечьего языка не понимал, но радовался ее нежному голосу.
– Мария! – часто повторяла женщина, кладя ладошку на свою грудь.
А он опять не понимал, что от него требуется, просто облизывал упругие груди в ответ и был счастлив.
Она немного сердилась на его непонятливость и повторяла слово «Мария» сотни раз, пока медведь наконец не уразумел, что женщина придумала для него имя. А у него уже было имя, но как об этом сообщить, он тоже не разумел, отчего злился и, рыча, покусывал ее ягодицы.
Тогда она хлопала по его черному носу, фыркала и злилась шуточно.
Так, в безмятежных ласках, проходили дни и недели.
А как-то раз она пришла, скинула покрывало и показала медведю свой живот – круглый, как луна. Зверь подумал, что женщина переела небесных осадков, что с ним тоже такое случается, но что-то сообщало ему – дело вовсе не в еде, просто в женском животе поселился детеныш и проживает, как он когда-то жил в материнском чреве.
И тогда он перестал скакать по пескам жеребцом, а возил наездницу степенным слоном, стараясь не растревожить набухающую плоть.
Он по-прежнему облизывал ее с головы до ног, но соитию женщина положила конец, так как чрезвычайно боялась за наследника Иакова, живущего в ней. Лишь ласки одни. Зато ласки осуществлялись без запретов…
А однажды, когда он ждал ее, разлегшись в мнимой тени кустарника, и подремывал в мечтах об орхидеях ее груди, какой-то мальчишка, забравшийся слишком далеко от племени, вдруг увидел его и, пустив струю, побежал со всех ног, обмоченный, вопящий от ужаса.
– Ассирийский медведь! – оповещал он пески. – Ассирийский медведь!!!
Через десять лет мальчишка сделал в Египте карьеру глашатая. Его голос был слышен в конце земель. Через двадцать лет, перебравшись в Рим, он сообщал только Цезарю, а через тридцать – жирный и огромный, как свинья, потерял голос и мог испускать только газы. Но сие у него получалось так громко, что целые кварталы колебались, словно от землетрясения…
А пока он бежал с ужасающим известием, поднимая на ноги мужчин, вооруженных мечами и копьями, на травлю людоеда, пожирающего детей.
И на медведя началась охота.
Его выслеживали, рыли ямы и ловушки, стреляли в него из лука и бросали копья, а он, гонимый и израненный, все брел за родом человеческим, выискивая носом своим средь вражьих запахов ее аромат…
Она переживала отчаянно. Муж жалел ее, ласково глядя на растущий живот.
– Я люблю тебя! – говорила она.
Он гладил ее по щекам, а она по полночи расчесывала его длинные, до плеч, волосы.
А как-то раз на рассвете, услышав нестерпимый рев зверя, она взмолилась, чтобы медведя не убивали!
Сердце ее стучало столь громко, что муж удивился тому, как женщины могут любить, и с этого момента вознадеялся на женское племя – сострадательное и ослепленно любящее.
Более на медведя не охотились, но и Иаков не приходил к ней по ночам…
…Она обнаружила его израненное тело. Белая шкура была сплошь в кровавых дырах, из которых торчали обломки стрел.
Он разлепил веки и посмотрел на нее мутными глазами.
Она пришла, обрадовался зверь. У нее большой живот, и она скоро родит.
А у него не было даже сил, чтобы подняться на лапы.
С собою женщина принесла мешок, в котором были всякие штуки.
Первое, что она достала, были щипцы, которыми женщина принялась вытаскивать из ран обломки стрел. Брызгала кровь, медведь постанывал, а из ее глаз текли слезы сочувствия.
Потом она посыпала раны каким-то порошком и вытащила из мешка кусок мяса.
А он, лишенный сил, не мог его жевать. Тогда женщина сняла покрывало, обнажив увеличившиеся груди, взялась рукой за правую и дала медведю.
В небо зверю брызнула тоненькая струйка, похожая вкусом на материнское молоко. Но это еще не было молоком, а только молозивом, но чудесным – эликсиром его жизни, с каждым глотком которого боль уходила, а сил в мускулистых лапах прибывало.
А потом она ушла…
Ее не было пять дней…
К нему слетелись падальщики, сотни падалыциков. А со спины подкрался варан и попытался прогрызть шкуру.
Он уже терял сознание, когда услышал ее крики. Она кричала так надрывно, что ему удалось подняться на лапы, мотнуть головой, разгоняя падалыциков…