Paradisus
Шрифт:
твердое, упал на спину, прямо в кровавое месиво на полу. Труп Самира,
покачнувшись, сорвался с веревки и придавил мне ноги.
– Что ты делаешь, ублюдок?! – в чудовищном реве трудно было распознать
всегда ровный голос Белки.
Он и еще несколько стрелков скрутили Джона, кто-то вдавил в его лоб дуло
автомата.
– Стреляй, гад, - бабьим голосом завизжал Джон.- Все равно всех тут
перемочат!
– Отставить, - превозмогая боль, крикнул я.
Оттолкнув кинувшегося на помощь Киряка, выкарабкался из-под мертвеца.
– Отпустите Джона, - приказал я, левой рукой потирая висок.
– Но конунг, по Уставу…,- начал было Белка.
– Отпустить!
Хватит с меня уставов, инструкций и советов, - пусть ими пользуются те, кто
их придумал.
– Заберите у него оружие и патроны, - бросил я, подобрав слетевший с
плеча автомат. Дьявол! Приклад весь в крови.
– Киряк, Сергей, сожгите это, - я кивнул на трупы, - Через двадцать минут
выступаем.
Но двадцати минут у нас не было.
Поначалу мне показалось, что автоматные очереди раздались в отдалении,
в Нулевом районе или еще дальше; но посыпавшаяся с потолка штукатурка
подсказала: стреляют снизу, прямо со школьного двора.
– Питеры, - охнул Киряк, отступая в коридор. За ним последовали еще
несколько стрелков.
«Западня», - вспыхнуло у меня в мозгу и тут же погасло.
Нужно действовать.
Я метнулся к окну, за подвешенное тело. Звук пуль, врезавшихся в
одеревенелое мясо, напомнил частый дождь.
За снежным маревом, на другой стороне улицы, промелькнули тени;
выпустив автоматную очередь, я с наслаждением услышал резкий вскрик.
– Конунг, надо сваливать!
– крикнул Белка. Он подполз к окну по-пластунски,
и, упираясь головой в радиатор, смотрел на меня из-под шлема.
Белка прав.
Расстреляв остатки обоймы, я опустился на липкий от крови пол, на
четвереньках отполз от окна.
Отряд ждал в коридоре. Я не увидел лиц своих людей, стрелки точно
превратились в безликие фигуры, которые я обязан сохранить. Потные тела,
оружие в руках, горячее дыхание, но лиц нет.
– Конунг, что нам делать? – выдохнул Киряк.
Я увидел лицо бойца - обыкновенно красное, а в это мгновение – белее
снега. Стрелки моего отряда настороженно смотрели на меня. Снаружи
доносилась пальба.
Внезапно все стихло, неотвязная, липкая тишина спеленала нас, точно муху
паук. Мне показалось, что я слышу биение собственного сердца и неровный хор
двадцати шести сердец доверенных мне бойцов. Когда тишина стала
непереносимой, когда пот, струящийся вдоль позвоночника, стал ледяным, с
улицы донеслось:
– Эй, конунг, или кто там у вас главный?
Голос тонкий нетерпеливый, какой может быть лишь у нервного,
упивающегося властью человека.
Я молчал. Стрелки смотрели на меня настороженными глазами.
– Ты оглох, б… , обосрался от страху, москвитская падаль?
Хохот нескольких десятков глоток.
– Конунг, не отвечай, - шепнул Белка.
Я махнул рукой: оставайтесь на месте – и шагнул обратно в кабинет.
Присев неподалеку от распластанного на полу тела Самира, крикнул, стараясь
перекрыть хохот снаружи:
– С кем я говорю?
За окном стихло. Через мгновение – тот же голос.
– Не тебе вопросы задавать, москвит!
Злость и отчаяние душили меня.
– Тогда пошел на хер, питерская мразь.
Мой собеседник вдруг засмеялся - противный, скользкий смех, как козявка,
вынутая из носа.
– Не кипятись, воробушек, - крикнул он, – гнездо уже разворошили. Я –
конунг отряда Питерской Резервации Кляйнберг. Назови себя.
– Артур, конунг отряда москвитов.
Молчание.
– Какого дьявола тебе надо, Кляйнберг? – в моей душе, непонятно почему,
разгоралась надежда. – Мой отряд здесь со стандартной миссией.
Тишина.
– Зачем ты прикончил моих людей? Ваш отец Афанасий…
– Срал я на отца Афанасия, - заорал Кляйнберг. – Ты мне зубы не
заговаривай, гнида!
Он умолк. Я тоже.
– Твои люди сами притащились ко мне, - первым не выдержал питер:
возможно, мне почудилось, что после упоминания отца Афанасия голос
Кляйнберга стал не таким уверенным, - Они готовы были рассказать почти все;
мы просто слегка помогли им снять одервенение языка. Они рассказали нам все.
Снова хохот питерских глоток.
– Я не хочу крови, конунг, - уже совсем миролюбиво продолжал Кляйнберг. –
Сложи оружие по-хорошему, и, клянусь, никто не пострадает.
Я засмеялся:
– Ты за дурака меня принимаешь, конунг?
– Знал, что так ответишь, Артур, - крикнул Кляйнберг. – Ты, похоже, веселый
парень. Мы могли бы с тобой стать корешами, не будь ты вонючим москвитом.
– Тамбовский волк тебе кореш!
– Какой волк? – удивился питер.
Этот вопрос я оставил без ответа. За моей спиной затаился мой отряд, я
слышал напряженное дыхание бойцов: никого не обманул миролюбивый тон
Кляйнберга. Ветер врывался в комнату и покачивал тело Машеньки; веревки
скрипели.
– Так что будешь делать, Артур? Пожалей своих людей!
– Так же и ты, Кляйнберг!
Наждачный смех питера был уже не столь неприятен, - привычка.