Paradisus
Шрифт:
– Осама или кто там, - крикнул я.- Начинайте.
Темная фигура с канистрой направилась к горке.
Выплеснулась жидкость, запахло бензином. Потом кто-то чиркнул спичкой.
Взметнувшееся к небу пламя озарило Поляну, стрелков, поезд. Бойцы
торжествующе завопили.
Огонь плясал на трупах; отчетливо виднелись головы, ноги, руки, туловища,
трещали волосы, плавился снег.
Точно завороженный, я внезапно шагнул вперед, к костру. Из огненного
чрева на меня глядело лицо старухи, оно показалось мне знакомым. Черные от
копоти губы изгибаются и зовут: «Иди ко мне, и мне станет легче, раздели со мной
мою боль». И я сделал еще один шаг.
Сильные руки сжали мои плечи; рывок назад.
Я увидел перед собой перекошенное лицо командира зачгруппы.
– Что ты, ядри твою мать, делаешь, конунг? Поджариться захотел?
В вагоне я прилег на кровать. В груди - пустота. В ноздрях – запах костра.
Меня вырвало.
Мало-помалу боль в голове отступила. Я увидел старательную спину
Николая, вытирающего с пола блевотину.
– Я сам.
– Это моя работа, конунг, – во взгляде Николая любопытство вперемешку с
тревогой: не ожидал, что конунг может проявить слабость?
Преодолевая ломоту в теле, я поднялся.
– Зачем ты, конунг?
– К черту.
Я подошел к сейфу.
Скрипнув, металлическая дверца явила горку белых пакетиков. Я просунул
руку в щель между горкой и крышкой сейфа и выудил зеленую бутылку с
удлиненным горлом, заткнутую огрызком свечи.
Присел к столу.
Я знал, что по крышам вагонов, перебегая с одного на другой, змеятся
снежные вихри, что многие стрелки спят, а те, кто не спит, играют в потрепанные
грязные карты либо дерутся за место у печки. Кто-то грызет тварку, кто-то в
сотый раз перебирает и смазывает АКМ, кто-то дрочит, кто-то скрипит зубами;
кого-то мучает болезнь, кого-то ломка. Мне нет до них дела, даром, что я несу за
отряд ответственность перед Лорд-мэром...
– Николай! Брось тряпку и садись.
Не говоря ни слова, Николай подошел и опустился на полено напротив
меня.
Я наполнил две жестяные кружки зеленкой. Одну протянул Николаю, из
другой, не поднимая головы, отхлебнул.
В носу сразу засвербело, и чтобы не закашляться раньше времени, я
закинул подбородок и вылил в рот пойло. Глаза едва не выпрыгнули из глазниц
прямо на стол; я нащупал дрожащей рукой кусок тварки, и принялся работать
челюстями. Убийственная горечь зеленки сменилось теплотой, разливающейся по
телу, точно река по весне.
– Хорошо, - крякнул я, с удовольствием отметив пустую кружку в руке
Николая, его покрасневшее лицо и заблестевшие глаза. Не давая рассеяться
теплу, я наполнил кружки по новой. Зеленка уже не так жгла горло, в животе и
груди становилось все теплее.
– Вещь, - слегка заикаясь, проговорил Николай, кивнув на опустевшую
бутылку. – Где достал, конунг?
– Украл, - я засмеялся.
Размахнулся и метнул бутылку, метя в приоткрытое окно. Ударившись о
стену, бутылка разбилась, забрызгав пол мелкими зелеными осколками.
– П-подберу, к-конунг, - Николай потянулся к тряпке, но я успел перехватить
его руку.
– Оставь, Коля. И называй меня Артуром.
– Хорошо, Артур.
– Так-то лучше. Ну, рассказывай.
– Что рассказывать, конунг … э, Артур?
– Как тебе у меня? … Хотя нет, п-погоди. Давай, что ли, песню…
Николай неловко улыбнулся.
– Что, не знаешь песен?
– Не знаю, конунг.
– А эту… Что-то бье –о-тся живое и в ка-амне…
– Не знаю.
Николай смутился так, словно петь песни должен каждый стрелок.
– Ну лады, слушай…
Что-то бьется живое и в камне,
Перестаньте его дробить!
Может быть, это чье-то сердце,
И оно умеет любить.
Может быть, непорочная дева,
Здесь, рыдая, упала в жнивье,
От предательства окаменело,
Но не умерло сердце ее.
Я с сожалением перевернул кружку вверх дном, несколько прозрачных
капель упали на стол. Что за дела? С каких пор зеленка стала прозрачной?
Подняв голову, я понял, что это вовсе не зеленка. По впалым, сероватым щекам
Николая бежали слезы, задерживаясь в складках кожи, срываясь с подбородка.
– Ты чего, Николай?
Он пробормотал что-то. Отвернулся.
– Николай?
– Это все твоя песня, конунг, - бесцветным голосом откликнулся истопник и
тут его, как недавно в лесу, над телом Шрама, понесло.
Он говорил, задыхаясь, коверкая слова, говорил сбивчиво, стремясь скорее,
как можно скорее вытеснить из груди ту муку, что терзала его. Я слушал, плохо
соображая поначалу, о чем говорит этот тонкошеий стрелок. Медленно, но верно,
через хмель и толстокожесть, - смысл его слов дошел до меня, заставив