Губы вытолкнут лишь: «СугубаЭта пагуба, мон шери…»Принимая впотьмах суккубаЗа племянницу из Твери.И с припевочкой сей зловещей,Многозначащей, как «вообще…»,Словно в лона безмолвных женщинПогружаешься в тьму вещей.Но в том месте, где пела глина,Воздух всё ещё прян и густ.И срывается с губ: «Фаина!»И — «Шарлотта!» — слетает с уст.
Из глубины воззвах
Когда меня крюком железнымПотащит дьявол в жерло тьмы,Я воззову к Тебе из бездны.Внемли же дерзостному «Мы».В дурном бессмертии мытарстваДуша из мрака воззовет:«Казни! Но дай же видеть ЦарстваМне и отсюда горний свет!»Тень тени вопиет беззвучно.Лишь эхо эха глас её.Но там, где даже гибнуть — скучно,Со мной, во мне Лицо Твоё.Я — мёртвый пёс. Не знаю лада.Но вечной пытки пригубя,Из раковой палаты АдаХриплю: «Я так люблю Тебя!»
Мытарь
Мне у Тебя ничего не вымолитьДаже за гнойный стигмат стиха.Имя Твоё недостоин вымолвитьУстами чёрными от греха.Окостенел от ступни до темениВ самой промозглой из вольных воль.Мозг мой — как сгусток ползучей темени.Мне о Тебе и помыслить — боль.Хоть проползти по кайме, по краю мнеМира (не то что бы — к алтарю),Точно хула. Как на праздник в храмеВечно вонючему золотарю.Звезда, чадя, догорит ракетою,Вычертив путь пальцеглазой судьбе.Гортанью, съеденной спирохетой,Молитву мою промолчу Тебе.Нет у меня ни лица, ни имени.Истаю — воск от лица огня.Но Ты, Милосердный, Благой, Любимый мой,Помысли о мне, назови меня.
(Вот и прошла зима тревоги нашей)
Вот и прошла зима тревоги нашей,Мы восемь месяцев питались пшённой кашей,Но скоро перейдём на кресс-салат.Прозрачные от авитаминоза,Войдем в лазурь, где звонкая заноза…Земля, как стрикерша, срывает маскхалат.Вот и пришла весна болезни лютой…И мы стареем с каждою минутой.Чума и пир. Сид Баррет, пой зарю!СПИД шпарит, но поближе к первомаюМы разменяем сансару на майю,Я это вам, как гуру, говорю.Потом придёт и лето нашей скорби,И солнце будет плавать в мёртвой колбе,А полдень станет плавить и знобить…Но средь кустов рассветных Иван-чаяВзойдёт мачьё, головками качая,Чтобы о скорби временно забыть.А там придёт и осень нашей смерти,Как лист опавший в авиаконверте.Леса без птиц да книга без страниц.Мне наплевать на вопли Аполлона,Но слышу вдруг: «Иди-ка, братец… В лоно.»И вот иду, уже не зря границ.
Опыт сравнительной танатологии
1.
Цикада и цикута излечат от тоски,Которую внушают вишнёвые соски,И ноги — дольше жизни —Пока снимаешь джинсы,И шёрстка на лобке,И парус вдалеке.Но всё под хор цикадИзлечит горький яд.Ноль будет ноль — в квадрате,И им же будет — в кубе.И что ему в Гекате?И что ему в Гекубе?Цикада будет петь.Цикуту станем пить.Вот только бы успетьЕщё косяк прибить,Ещё разок курнуть —И в Понте утонуть…Так думал древний грек,Глядя на сонный брег.
2.
Я, раб своих привычек,Под кличи электричекМечтаю о СезонеВ проклятой третьей зоне.Я правду резал в лоб,Иллюзий не питал.Здесь только жирный клопДа фенобарбитал.И никаких цикад,И никаких цикут,И никаких менад,Тем более — наяд.А с местными блядьмиИграли мы детьми.Но их — аля улю —Не купишь за «люблю».Промолви: всё путем,Звоните, я вам рад.Дави клопа ногтёмИ жри барбитурат.Не думая о ней,Лежи себе, синей.И что глядеть в окно:Бардак и есть бардак.Живёшь — говном говноИ сдохнешь, как мудак.
(Достань мыслишку из своей заначки)
Достань мыслишку из своей заначкиВ три по полуночи, в нетопленной квартире.Частица истины, как метка Божьей Прачки,Лежит на всём, что существует в мире.Мерзейший бред, чистейшая из этик,Крест, полумесяц, роза, Тютчев, муха —Всё есть. Лишь нет хулы на Духа.Я существую и оправдан этим.Что ход планет! — Пытливый ум, исчислиБег наркоманий в поисках лекарства.Ложь изречённая имеет форму мыслиИ этим сопричастна жизни Царства.Эй, выпускник подпольного лицеяДля дефективных, снова нету зелья?Кумарные плетёшь Теодицеи,Да ереси кухонные с похмелья.Строчи стишком неровным и неравным,Пока в окно Евроклидон не дунул.Оправдывай Того, Кем ты оправдан.Придумывай Того, Кем ты придуман.
Открытка из Ниццы
Некоторые, чтобы не идти на поводу у толпыИ не слыть баранами, идут в козлы.Добрые люди, по большей части своей, глупы.Умные люди, как правило, соответственно злы.И черезвычайно редко встречается сочетание этих частей,Но и оно, пожалуй, не предназначено для мира сего.Добрые и мудрые кончают в застенке или же на кресте,Что уже зло и глупо. А из ничего не сделаешь ничего.И только циники протирают свои бриджи и галифеВ России — на кухнях, во Франции — на террасах кафе,И с улыбочкой тонкой, как джентльменская месть,Цедят истины, банальные, как «Аз есмь».Так что, мой умненький, не надсаживай мозговые своиИзвилинки в поисках истины. Всё ещё проще, чем апельсин.Мир недостоин ни ненависти, ни любви.В худшем случае — омерзения, в лучшем — чуть презрительной жалости. Остаюсь за сим.
Иллюзион
Слеза что линза. Он увидит этоЕщё страдая в немощном и тленном.Вот ясность Цейса с простотою светаСольются чудно в фокусе мгновенном,И в мире безраздельном и разъятомПредмет проглянет подлинностью вещи.Насмешливый патологоанатомКружит, что вран, наивный и зловещий.Но горницей предстанет суть палаты.Но горлицы восплачут на карнизе.И жизнь войдет в распахнутом халатеСестрой-отроковицей в белой ризе.И грани станут внятны, но не грубы.И девочке в застиранном халатеПергаментные старческие губыПрошелестят: «О, не рыдай мне, Мати!»
Март
Бичи-кочевники, сидельцы теплотрасс,В стигматных ранах, в язвинках экземных,Лохмотья всех племен, сословий, расЗакопошились в стойбищах подземных.Сильнее смерти гнилостное «будь!»,Перед «шахой» любая никнет карта.— Пора, пора по солнцу править путь! —Вам говорит глубокий воздух марта.Вперёд, с утра, под сиплое «ура!» —Так от «бычка» огнём слизнёт валежник…Нужник шмонит в сыром углу двора,В сугробе контуром проступит бич-подснежник.Всех психозон тюремные врачиЗатрепетали нервными ноздрями…Подонки, плесень, вольные бичи —Весны знаменье, слава всякой дряни.
Леверкюн
Лепи мне мелодию болиНа глиняной этой свирелиПод беглыми пальцами волиЛовитвой в измученном теле.Дари мне тростину страданья,Мни дырочки дудочки полой,Свисти воробьиным рыданьемКлавиры бесплотности голой.Исследуй каденции ада,Разучивай злобные трелиДо бездны, до тризны, до лада,Доколе мы не догорели.Слепи мне гармонию бреда,Слепя светоносною тенью,Бессмыслицу звонкого CredoИ спазм а капелльного пенья.Примеривай мира обноски,Шагреневой кожи избытки,Ликуя лови отголоскиВесенней застеночной пытки.Лепи мне мелодию болиНа глиняной этой свирелиВ прозрачной пасхальной юдоли,В зияющем солнцем апреле.