Меделень
Шрифт:
– Да здравствует пирожное!
– Но вы его не получите, потому что не слушаетесь.
– Патапум, бум... Дай нам пирожное, мамочка, для поминовения души Патапума, - жалобно попросила Ольгуца, указывая на притворно умершего бассета.
– Что у нас на ужин? - примчался Дэнуц, отряхиваясь, как щенок, выскочивший из воды.
– Добрый вечер, tante Алис... Ольгуца подстрелила лягушку.
– Даа? Добрый вечер, Моника. Хопа! Проголодалась?
– Ужасно, tante Алис.
– Браво!
Моника, с разрумянившимися щеками, с травинками, запутавшимися в светлых волосах, щурилась от яркого света лампы.
– А где же Аника? Вы разве ее не встретили?
– Аника любуется месяцем! - пробурчала Ольгуца, жуя корку хлеба.
– Медовым! - добавил Герр Директор, стряхивая с себя сено.
– Григоре! Я тебе не дам пирожное.
– У Кулека найдется и для меня!
Послышались тяжелые шаги Профиры. Она несла кастрюлю с борщом.
– Приятного вам ужина! - пожелал им дед, низко кланяясь.
– И тебе тоже, дедушка!
– Но, пошли!.. Да уймитесь же наконец!
Волы задумчиво тронулись в путь, сопровождаемые лаем собак.
Пар от борща только увеличил аппетит проголодавшихся охотников.
В полной тишине слышался звон ложек, трескотня кузнечиков и вздохи собак.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
"МОЛДАВСКАЯ СРЕДА"
В открытые окна лился солнечный свет и в то же время веяло прохладой, как от дыни, только что принесенной из погреба: приближалась осень.
Корзиночка с виноградом посреди стола, украшенная листьями, была пронизана светом.
Виноградные гроздья - цвета ясного утра и утра туманного; цвета светлого дня; цвета рубинового заката; цвета черной полуночи; цвета синих ночей, озаренных спящей луной, - возвышались горой, воскрешая в памяти образы минувших дней и ночей.
Дэнуц ел быстро и много. В его тарелке не оставалось ни косточек, ни кожи: только зеленые скелеты виноградных гроздей. Ольгуца яростно бросала кожицу, словно оскорбления тарелке, и была увлечена скорее самим процессом еды, чем ее вкусом. Моника отрывала ягоду, губами снимала кожицу, выбирала языком косточки из сочной сердцевины и задумчиво клала кожицу на тарелку, словно это была шахматная игра: каникулы кончались, и мысли ее были далеко.
– Дэнуц, вымой виноград; сколько раз я тебе говорила!
Дэнуц окунул виноградную кисть в воду...
– У тебя будет аппендицит, так и знай! Зачем ты глотаешь косточки?
"Дай-то Бог", - мысленно пожелал себе Дэнуц, продолжая глотать целые ягоды: приближались школьные занятия.
– Спичку, - попросила госпожа Деляну, наливая кипящую воду в кофейник.
Герр Директор извлек спичку из коробка.
– Дай мне целый коробок. Я ведь не луну прошу у тебя!
– Это невозможно! Спичечные коробки исчезают бесследно.
– Хорошо. Я возьму реванш, когда дело дойдет до пенки.
– Возьми коробок... пусть только кофе будет с пенкой.
– И почему исчезают спичечные коробки? - спросил господин Деляну, закуривая папиросу и машинально опуская коробок к себе в карман.
– Потому что все мы похищаем чужие коробки! Верни мне коробок.
– Какой коробок?
– Мой собственный.
– С какой стати! Это мой коробок. Я его вынул из кармана. Вот, пожалуйста: один коробок... Ах ты черт!
Два коробка появились из кармана.
– Ты прав! Чудеса происходят со спичками! Видимо, в них есть нечто располагающее к преступлению.
– В огне, а не в спичках.
– От Прометея святое благовествование?
– Вот именно.
– Браво, Григоре! Когда будет пересматриваться уголовный кодекс, я предложу внести туда статью о новом правонарушении: прометеев деликт... Я это сделаю, чтобы увидеть выражение лица своих коллег. "Что это такое?", "Кто это?"
– А кто это, священник?
– Витязь, Ольгуца. Он похитил божественный огонь, и боги наказали его хуже, чем вора.
– И он стал гайдуком?
– Нет. Он умер.
– А кто отомстил за него?
– Литература, - улыбнулась госпожа Деляну.
Ольгуца нахмурилась и замолчала. Некоторые разговоры, сопровождавшиеся улыбками, сердили ее, словно они велись на языке, который она недостаточно понимала. Но больше всего ее возмущала усмешка Дэнуца.
– Что ты смеешься?
– Мне попалась кислая ягода.
– Хм! Тебе это очень к лицу: я потому тебя и спросила. Ты вроде Патапума. А от сладкого ты что, плачешь?
Дэнуц так некстати развеселился, потому что случайно ему в голову пришла одна остроумная мысль. Когда господин Деляну объяснял Ольгуце, что похититель огня был наказан, Дэнуц подумал: "Обжегся на огне!" Если бы не было Ольгуцы, он произнес бы это вслух. Вообще Дэнуц был внешне молчалив, а внутренне весьма говорлив, может быть потому, что внутри не было Ольгуцы.
Вокруг кофейника ярким хороводом плясало пламя.
"Фууу!"
Закипевший кофе вдруг поднялся, пенясь и шипя, как индюк. Держа кофейник за ручку над огнем, госпожа Деляну начала снимать пенку.
– Я больше не могу! - пожаловалась Ольгуца. - Я сейчас лопну. Мамочка, свари мне тоже кофе.
– Скажите пожалуйста!
– Пожалуйста, мама!
– Кофе не для детей.
– Почему?
– Потому что он возбуждает.
– Зачем же ты его пьешь?
– Он способствует пищеварению.
– А у меня разве нет пищеварения?
– У тебя оно хорошее и без кофе.
– А ты и без кофе возбуждена, мамочка, - прошептала Ольгуца.
– Ольгуца, не дерзи!
– А если мне хочется кофе.