Мама
Шрифт:
— Передачу теперь можно?
Хмурый гражданин стоит сзади и нетерпеливо покашливает. Ладно уж, спрашивай, отойду на два шага, шут с тобой! Тоже небось волнуется… Никого у него еще нет, у бедняги, ни сына, ни дочери!.. Ну-ка, еще спросить:
— Девушка, дорогая, а скажите: что можно передать? Цветы, фрукты — можно? Что-нибудь сладкое?
Какое счастье, что можно наконец… Девушка из будки вдруг позвала вдогонку:
— Товарищ капитан!
Обернулся к ней.
— Товарищ капитан, цветов только маленький букетик можно.
— Знаю, знаю! И чтоб без запаха!
Бесчувственные люди! Маленький букетик!
В кармане — банка с персиковым компотом. Яблоки — в пакете. И небольшой букет — астры.
Очень неудобно так по телефону разговаривать, но передача только с одиннадцати часов, так что время есть, а молчать больше уж невозможно.
— Боброва, пожалуйста, попросите.
Долгая пауза. Наконец непроспавшийся голос:
— Я у телефона.
— Сашка, ты? Сашка, у меня сын родился, представляешь себе… Это я, я, Константин!
Ох и бестолковый же парень! Ага! Понял наконец, поздравляет! Ну то-то!
— Как Тоня себя чувствует?.. Привет ей.
Кому бы еще позвонить? У кого есть телефон?.. Может быть, на службу? Кто сегодня дежурит?.. Кажется, Мережков.
— Майора Мережкова, пожалуйста… Слушай, Василий, это Лебедев говорит. Да ничего не случилось… То есть именно случилось: сын у меня родился! Вот только что! В пять часов утра… Здорова… Да, спасибо.
Отошел от автомата, встретил вдруг Валю, физкультурницу, из Светланкиной школы. Идет себе по другой стороне улицы, сумочкой помахивает и ничего-то еще не знает!
— Валя! Валя!
Вот кто обрадовался от всей души — женщины как-то сердечнее относятся к таким вещам.
Эх, мало знакомых в городе, вот в чем беда!
Что-то нужно было сделать сегодня утром… Да! Уезжает начальство в командировку, велело позвонить около десяти…
И вдруг ляпнул по инерции почти с первого же слова:
— Товарищ генерал, а у меня сын родился! Сегодня! Только что!
Тот удивленно пробасил:
— А!.. Это дело! Поздравляю!
Кажется, как и всем остальным, вес сообщил, а может быть, даже и длину… Глупо ужасно!
XIII
Полетели записки через окошечко передач, туда и обратно.
«Светик ты мой, хорошая, дорогая, умница ненаглядная! Одеяло я сегодня купил, голубое, и коляску типа «Победа», обтекаемой формы. А кроваток сейчас нет, говорят, будут во вторник…»
«…Костя, он милый ужасно, совсем не такой сморщенный, как другие дети, только я никак не могу вглядеться хорошенько, потому что лежу на спине и разглядывать приходится, скосив глаза.
Костя, ведь он не дышал и не кричал почти две минуты. Это было ужасно, ему делали искусственное дыхание, даже шлепали его — просто сердце разрывалось. Давай назовем его Димкой, как мы думали, — ему подходит».
Подходит-то подходит, милое такое, уютное имя, но как следует разглядеть сынишку все-таки не удается. И вот что страшно: не перепутали бы. Говорят, номерки у них к ручонкам подвешены, но ведь можно перепутать и номерки. Соседка по кровати — она уже встает — утешает:
— Да что вы беспокоитесь! Таких глазищ во веем роддоме нет, весь в мамку, одно лицо.
Это, кажется, хорошо, если сын похож на мать. Сестра говорит: счастливый будет. Не был бы только маленького роста, потому что для мужчины…
Пока у мужчины видны только одни глазищи, почти всегда закрытые, да розовый носик, немного торчком.
Характером Димка скромный, застенчивый, с ленцой. Ему уже третий день пошел, а ничего еще не ел и не просит. Не умеет еще есть, подумать только! Няни говорят: плохой сосун.
Другие малыши, как их принесут в палату, кричат, надрываются — и вдруг, сразу умолкнув, начинают звучно сосать. А Димка, как с ним ни бьешься, не берет грудь, да и только!
— Нянечка, вы оставьте его еще немного у меня, я еще поучу.
— Нет, уже пора. Принесу в двенадцать, должен порядок знать.
— Да ведь голодный он! Ослабеет.
— Ничего, проголодается — догадается.
И ровно в двенадцать Димка вдруг догадался. Раздвинулись нежные мягкие губы, распахнулись черные глазищи, рассердился вдруг, нацелился, зачмокал, засосал. И какое же это ни с чем не сравнимое счастье! Если бы всего-навсего пять таких минут на свете жить — и то стоило бы!
Через пять минут устал, глазки закрыл, лицо блаженное, умиротворенное. Нянечка его взяла, теперь только в профиль виден — носик торчком. Сыт.
«Костя, милый! Завтра меня выписывают. Ура! Привези, не забудь: мое платье, пальто (если будет прохладный день), туфли, чулки… и так далее, и так далее…
Димке: одеяло новое голубое, одеяло байковое, пеленку с кружевом, теплую распашонку голубую с уткой, кофточку белую с зайцем, подгузник (на всякий случай — два)…»
Константин сидел перед раскрытым ящиком комода и складывал вещи в чемодан, проверяя по списку.
«Кофточка с зайцем белая» — вот она! «Распашонка с уткой…» Еще и еще перебрал стопочку кукольного белья самых нежнейших цветов радуги… Нет распашонки с уткой! «Голубая теплая» есть. Но какая же это утка? Совсем другая птица…
Прозвучал под окном автомобильный гудок. Тяжелые шаги на лестнице.
Это Саша Бобров, он обещал заехать.
— Сашка, слушай… а ну, снимай плащ, у меня здесь стерильные вещи разложены, не смей подходить со своими немытыми ручищами!
Саша Бобров послушно оставил в передней плащ, пошел к умывальнику.
— Полотенце вон там возьми! Пойди теперь сюда, скажи, какая это птица?
— Вот эта, вышитая синеньким и красным?
— Да, вот именно.
— Как тебе сказать… На веточке сидит… на воробья не похожа… может, синица или снегирь? Но для снегиря…