Избранное
Шрифт:
Попадались пленные. Они сдались сразу же после вторичного переноса огня в глубину их обороны. На запад путь им казался страшней, чем к нам. Они медленно брели, немцы и румыны, с застывшим в глазах страхом.
Наступление продолжалось при тридцатипятиградусном пекле. Тысячи трупов лежали от Днестра до Селемета, который сейчас брался штурмом. Над ним стояло ржавое марево солнца и огня. Не счесть покалеченных и разбитых машин, уже обобранных армейской шоферней. А лошадей, лошадей… Бедолаги, позадирали мощные копыта в стальных подковах в небо…
Санитарная служба фронта падала с ног от усталости. Повсюду запах хлорки. Пленные румыны роют глубокие ямы.
А войска - на запад, на запад…
Сады, земля, дома, изуродованные шквалом огня. Рыжая, рыжее глины, пыль на дорогах.
Наши части ворвались в Селемет. Здесь оказался оперативный центр 6-й немецкой армии. Окрестности начисто изрыты, в добротных блиндажах ковры, домотканые рядна.
Танковые части выскочили на простор и уже завязали бои у самого Прута, а войска соседнего фронта вышли на реку севернее и захватили западный берег. Под угрозой окружения оказались главные силы группы армий противника «Юг».
Через день роты, батальоны, полки, всю нашу Степную армию облетела весть: за Прутом сомкнулись мотосоединения двух Украинских фронтов. 6-я немецкая армия, бывшая армия генерала Паулюса, снова оказалась в окружении. В гигантском котле на восточном и западном берегах реки - пять немецких корпусов. На юге, у Аккермана, одна из армий нашего фронта завершила ликвидацию главных сил 3-й румынской армии.
27
Нетерпение! То самое нетерпение солдата, когда кажется, что на главную битву не попадешь, что самые значительные события обойдут тебя.
25 августа в шестнадцать часов меня вызвали к Гартнову. Я прискакал к едва приметному домику, притаившемуся под древним корявым дубом, спешился и вошел в низкую комнатенку.
Командующий встретил улыбкой.
– Небось думаешь, на шапочный разбор?
– Никак нет.
– Ну и хорошо. Каждому свое дело и на своем месте. Садись, подполковник, кури, а я свяжусь, - Потянулся к полевому телефону.
Сел, а сердце мое - бах, бах…
Как сквозь ватные тампоны, доносится генеральский голос:
– Дай мне Семнадцатого… Ты? Еще раз здоров. Как там у тебя?… Да, я о ней знаю - авиаразведка подтверждает. Держись и смотри в оба. Фланг?… Ты Тимакова знаешь? Ну и слава богу. Так вот, он будет у тебя. Все.
– Командарм положил трубку, расстегнул ворот кителя - мелькнула белоснежная сорочка.
– Подойди к карте, - позвал меня.
Оперативная карта испещрена красными и синими стрелками. Котел, в котором оказались полуразбитые немецкие дивизии, обведен жирной волнистой чертой. Он напоминал по форме яблоко с выпиравшим боком. Оттуда, из него, летели синие стрелы, но тут же загибались за фронтовую черту - обратно к себе.
– Контратакуют, - сказал командарм, кончиком карандаша обвел юго-восточную часть котла.
– Здесь немцев держат полки генерала Епифанова, изрядно потрепанные. У него жидковат левый фланг. Но это еще не вся беда. Немцы группируются. Собрали кулак - до полка пехоты, остатки штабов трех дивизий с генералами во главе, танки и самоходная артиллерия. Отчаянные! На все пойдут…
– Ясно, товарищ командарм.
– Торопыга, слушай. Куда ударят - неизвестно, проясняется только общее направление - Прут. Там единственная переправа. Противник вокруг нее держит свежие части, танки. Значит, и прорываться будут туда, на переправу. Но… маршрут?… Могут пойти вдоль однопутки, но это на юг, а им нужен запад. На запад дорога короче, но там лес, болотце. Думай.
– Командующий отошел, подпер спиной бревенчатую стену, по-стариковски потерся о нее; стоя у открытого окна, закурил.
Я не отрывал глаз от карты, стараясь как можно подробнее запомнить обстановку; засек: на западе наши войска лишь севернее болотца, а там резко пересеченная местность, Куда пойдут немцы? Пока не ясно.
Командующий подошел ко мне:
– Ну?
– Позвольте решение принять на месте?
– А я его и не требую тотчас. Приказываю, - палец в левый фланг епифановской дивизии, - занять боевую позицию от отметки девяносто пять и шесть десятых до болотца. Сосредоточиться сегодня же к двадцати двум. Задача: удержать позицию, не выпустить из кольца ни одного вражеского солдата, разведать группировку и уничтожить ее. Придаю… Впрочем, узнаешь об этом в штабе генерала Епифанова. Тебя там ждут.
Трофейный «кнехт» шел вдоль заброшенной однопутки. Машина без амортизаторов, бросает - матушку вспомнишь.
Перескочили полотно дороги, и тут же нас задержал часовой. Прибежал дежурный офицер, спросил:
– Подполковник Тимаков?
– Да, к генералу.
Шел за дежурным офицером, приглядывался. В стороне, возле разбитой железнодорожной будки, догорал бензовоз. От глубоких воронок несло тошнотворным перегаром.
– Бомбили?
– Недавно, тройка налетела, - ответил дежурный.
Вошли в землянку. Генерал Епифанов поднялся во весь свой большой рост, протянул ладонь, в которой уместились бы оба моих кулака.
– Ну вот, Тимаков, гора с горой… а человек с человеком - всегда… Располагайтесь.
– Пожав мне руку, он дважды хлопнул ладонями.
– Входите!
– пригласил своих офицеров и, позвав всех к столу, на котором лежала развернутая карта, начал вводить нас в обстановку.
Почему- то всегда ждешь, что тебе скажут обо всем и все. А на деле оказывается: получишь тютельку информации, а дальше уж сам соображай. Узнал не более того, что знал: дивизия стоит на месте, противник помалкивает, но что-то надумал. И все. Позже, когда фронт стал мне понятен, как был понятен партизанский лес, я обнаружил некоторую закономерность: передний край трудно узнать через чье-то посредство, его можно познать лишь самому.
– В двадцать два ноль-ноль я снимаю с отметки девяносто пять и шесть десятых свой полк. К приему готов, подполковник?
– спросил меня Епифанов.
– Два батальона рядом, у подножья отметки девяносто пять и шесть десятых, товарищ генерал.
– Вот и добро. Ну, еще что?
– Точнее о противнике.
– Загвоздка! Фашисты прикрыли тропы густым пулеметным огнем, носа не кажут. Группируются вот тут, у спаленного кордона. Контратакуют наверняка. Мы взяли одного гуся. Русский в немецкой форме. Говорит, что ночью двинутся. Куда - не знает.