Избранное
Шрифт:
Наш запасный полк вкапывался в землю на левом берегу. Я обошел батальоны и долго стоял, вглядываясь в Заднестровье, - хотел предугадать, когда же грянет артиллерийско-бомбовый удар по немецким позициям. Но там, как и вчера, шла обычная пляска сигнальных ракет, вспыхивала редкая перестрелка; на переправе - безлюдье.
– Распластался на земле, еще не остывшей от дневного зноя. И река и кусты на берегу были залиты густым лунным светом и казались неживыми. Сейчас у меня не было той отчаянной занятости, которая еще вчера и позавчера захлестывала. Теперь время есть и подумать, но мозг мой будто заключили в панцирь, через который не просачивалась ни единая живая мыслишка. Гулко стучит сердце - отдается в висках. Пытаюсь вернуться к прошлому, к чувствам, которые владели мною у материнской могилы, на полустанке, откуда открывались мглистые дали Пятигорья, и на берегу Кубани, где стоял я у дуба с выжженной сердцевиной.
Кто- то приближался ко мне.
– Ты, Ашот?
– Это я.
– Рыбаков улегся рядом.
– Ну как, командир?
– А черт его знает… Будто на полном ходу с седла выбросился…
– Ты? Удивительно… Что-то сегодня у всех не так, как вчера. Ходил из окопа в окоп и людей не узнаю. Даже самые шумливые попритихли.
– Так всегда, Леонид. Бывало, в партизанской землянке допекают друг друга - кажется, и врагов злее нет. А в засаде из смертельного огня один другого вытащит.
– А верно!… У моего бати присказка была: «На межах - до грани ссоры да брани, а волка гуртом бьют»…
Над нами бесшумно планировал самолет, казавшийся гигантской ночной птицей. Мы следили за тем, как он со снижением шел на восток. Рыбаков сел по-турецки.
– И я вроде сам себе чужой… Как бы с лету в яму не угодить.
– Перескочишь, замполит.
– Дай-то бог!…
– Я малость вздремну, Леонид, а ты присмотрись-ка к медикам - как у них там?
Он скрылся за кустом можжевельника, а я еще постоял на берегу, потом шагнул в сторону землянки и… замер: ночная тишина раскололась на тысячи кусков, на землю и небо обрушились гул и рев такой страшенной силы, что берег под моими ногами закачался.
Началось!
На левом фланге плацдарма что-то запылало. Густые полосы огня бегут на запад и, кучась, поднимаются багровой стеной. Гулкая горячая волна с Днестра размашисто катится в степь, за ней еще одна, еще…
Пушки бьют впереди, слева, справа, даже из-за спины летят горящие стаи реактивных снарядов.
Ровно двадцать минут грохочет ночь, разрываясь на части, а потом внезапно затихает, лишь воздух перенапряженно дрожит.
Взлетают в небо ракеты, и через считанные секунды доносится приглушенное расстоянием солдатское «ур-ра». Ночная атака? Солдатский крик заполняет пространство с левого фланга до самых болот.
На линии немцев густеют вспышки выстрелов, стаи трассирующих пуль летят на нашу сторону. Я улавливаю басовитый язык пулеметов «МГ-42».
«Ур- ра-а» еще кричат, но тише, тише, тише… А пулеметный перестук у немцев набирает силу, в небо вплетается ухающий гранатный перекат, словно по мокрой ухабистой земле волокут только что сваленные деревья.
Полностью умолкает артиллерия, и на плацдарм возвращается прежняя тишина. Но оживает переправа: крики, лошадиное ржание, вой моторов, надвигающиеся с того берега.
Спускаясь к реке, останавливаю первую попавшуюся пароконную повозку:
– Старший есть?
– Вроде я - ездовой.
– Что там, на левом фланге?
– Наши пушки дюже по ихней стороне молотили, значит. А как пошли мы в атаку - мать честная! Ждали, гады…
– Оборону-то прорвали?
– Куда там, не подпустил фриц, вот какая штука. Пшел!
– стеганул кнутом: лошади натянули постромки.
Еще повозки, санитарные машины. Многовато раненых. Что же там надумали? Ночная разведка боем?
Бежит ко мне Ашот:
– Захлебнулась атака?
– Пока не ясно.
Идем в землянку - поближе к телефону.
Ашот зажал подбородок единственной рукой, потом рубанул ею по воздуху:
– Что мы гадаем? У Толбухина какой запас, знаешь?
Входит помначштаба капитан Карасев, докладывает:
– Вас ждет на проводе Четвертый.
Беру трубку:
– Двадцать первый слушает.
– Семья на месте?
– Голос у Валовича спокойный, обыденный.
– Так точно.
– К утру двадцать второго со всеми потрохами быть в моем доме.
– Через порог не пустят, товарищ Четвертый.
– А ты проскочи!
– Понятно.
Ашот прислушивается к интонации моего голоса.
– Порядок?
– Весь подался ко мне.
– Валович в норме.
– Хорошо! Ночная разведка боем, не более того.
Я понемногу успокаиваюсь; прилег и сразу же крепко засыпаю. Сплю без сновидений. Открываю глаза_день и… тишина.
– Проспал?
– вскочил на ноги.
Ашот недовольно махнул рукой:
– Седьмой час, а молчок. Когда же начнется, командир?
Странно: приказа об отмене решающего наступления не было. Может, он до нас не дошел?
Вдали, на плацдарме, купол монастырской церкви. На нем играет солнце, и видно даже, как голуби летают. Начинался зной; на дороге, спускающейся к переправе, поднялся смерч, кружась двигался к Днестру, но не дошел - угас, лишь медленно кружились над землей обрывки бумаги.
Я пошел к берегу, выбрал удобное для наблюдения место, поднял бинокль… Ей-богу, ничего за ночь не изменилось, кроме леса на левом участке - он потемнел и еще дымил.
Пришел с судочками Касим, расстелил на сухой траве салфетку.
– Кушать надо, командир.
Неожиданно над нашими головами послышался пронзительный, какой-то скулящий визг. Инстинктивно распластались на земле. И тут же ахнуло одновременно с берега, на плацдарме и в степи за спиной. Все вокруг начало окутываться густым дымом и исчезало из поля зрения. Видимой осталась часть неба, где в несколько этажей шли на запад самолеты: звеньями, эскадрильями, целыми полками.
Звуки слились, ощутимо вздрагивала земля, не столько услышал, сколько почувствовал уханье тяжелых гаубиц. Сериями летят на запад огненные «сигары» - бьют реактивные установки. Взрывы десятков тысяч снарядов и авиационных бомб сжирали кислород, и вскоре трудно стало дышать. Ткнулся лицом в землю, хватая запекшимся ртом пропитанный пороховым угаром воздух. Грохот, треск продолжались целую вечность, земля качалась, как палуба в зыбком море. Артиллерийско-бомбовый удар длился пятьдесят минут, затем оборвался, и глухая тишина показалась куда страшнее кромешного ада.