Избранное
Шрифт:
– Товарищ командир!
– Нора к нему.
Николай Петрович поднялся и еще нашел силы дать сигнал Черникову: мол, веди, куда приказывал! Сам же, шатаясь, добрался до опушки, обнял толстый ствол бука и стал медленно оседать на землю.
Нора Давыдова с трудом вспоминает эти часы. Невозможно объяснить, как это худенькая семнадцатилетняя девчонка перетащила смертельно раненного командира через перевал и остановилась только на скате Басман-горы.
Наконец Николай Петрович пришел в себя, встретился со взглядом Норы, улыбнулся:
– Устала?
– Николай Петрович!…
– Ты подыми мне голову.
Она подняла, подставила колени.
– Вот и хорошо. Как наши?
– Алеша увел всех!
Она промолчала о четырех убитых, что лежали на опушке леса.
Губы Николая побелели.
– Хватит. Все!
Он умер.
А за Басман-горой борьба не стихала. Каратели снова окружили Большой лес, и снова их сети оказались прорванными.
Македонский чаще и чаще хоронил боевых товарищей. Комиссар отряда Черный категорически заявил Северскому:
– Нельзя больше губить людей. Теряем золотой народ!
Снова летят в эфир точки и тире, точки и тире.
Македонский вызван в штаб района - срочно.
Заколотилось сердце в предчувствии чего-то необычного.
И оно не ошиблось.
Северский почти торжественно преподнес ему расшифрованную радиограмму:
«Через трое суток подводная лодка ждет у мыса Кикенеиза сто партизан».
– Ты должен довести!
– заявил Северский.
– Доведу!
– решительно ответил Македонский.
И довел.
17
В Алма- Ате из госпиталя меня направили на медицинское освидетельствование. Знал: ничего приятного там не скажут. Так оно и получилось. Приговор был таким: от военной службы освободить навсегда.
– На тыловую службу пошлите!
– умолял я.
– Нет. Ты будешь иметь белый билет.
Белый билет! Второй раз в жизни мне суют его. И это осенью 1942 года, когда фашисты под Сталинградом… на Кавказе…
Что ж, с медиками спор бесполезен. Я простился с теми, кто меня - с легочным обострением - более или менее поставил на ноги, взял проездные документы и покинул город с арыками и тополиными аллеями - Алма-Ату.
Меня впустили в пустой санитарный поезд, на всех парах мчавшийся за очередной партией раненых в Красноводск.
По пути к Ташкенту я ухаживал за молоденькой сестрой, пользовался благами чистенькой поездной кухни, но на душе у меня было чертовски скверно: а что дальше?
Ташкент ошеломил жарой, толкотней, четкими приветствиями юнцов офицеров, косящихся на мой новенький орден Красного Знамени, крикливым базаром - ярким и недоступно дорогим.
В планшете лежали документы, и среди них такой, который лишал меня чего-то главного, перечеркивал все, что вошло в меня там, в Крымских горах. Заключение медицинской комиссии. Его-то я и должен предъявить в отдел кадров Средне-Азиатского военного округа, а потом ждать приказа о демобилизации. Двое суток я был в полной нерешительности, не смея показаться в штабе округа.
Ночевал на ташкентском вокзале, аттестат «отоваривал» на продпункте. Здесь познакомился с капитаном-танкистом с обожженным лицом, красными рубцами поперек высокого лба, страшно изуродованной нижней челюстью. Он горел в танке, шесть месяцев боролись за его жизнь, как-то сшили человека, а потом, как и меня, выписали вчистую.
У капитана были добрые глаза. Он угостил меня паштетом, нашлось и по глоточку спирта.
Капитан выслушал мою историю и неожиданно сказал:
– Да наплевать на комиссии и перекомиссии! Ты майор… при ордене… Дуй на Кавказ, поближе к своим. Тебя же должны там знать, а?
Да, меня должны были помнить: генерал Петров, начальник политотдела бригадный комиссар Бочаров, комбриг Копалкин… С ними я хорошо знаком, правда заочно, по радиограммам, которые подписывались ими и летели в наш лес.
И я поступил так: в клочья разорвал медицинское свидетельство, подтянулся, почистился и явился к коменданту станции Ташкент, имея при себе удостоверение личности и временный документ на орден.
Капитан- танкист оказался прав. Вокзальные коменданты были снисходительны ко мне, и уже на пятые сутки я прибыл в Тбилиси, где был принят отделом кадров штаба Закавказского фронта.
И получилось так, что буквально через день я оказался в штабе фронта в роли старшего офицера разведки.
Интересная служба: посылаю в тыл врага разведчиков и подрывников, вечно на колесах - то на правом фланге фронта на Ачхой-Мартане, то на левом - в Черноморской группе войск генерала Петрова. Бываю под Туапсе, под горой Индюк, порой через линию фронта переправляю опытных диверсантов, а потом беспокойно жду результатов их отчаянного похода.
При самой малой возможности не миную Сочи. Там Крымский штаб партизанского движения, госпиталь, мои друзья - лесные солдаты.
При штабе создана оперативная группа - отряд специального назначения. Командует Македонский!
Многие бывшие партизаны, вроде меня, после госпиталей ушли на военную службу, но часть осталась при Сочинском штабе. Это те, кто в ближайшее время снова вернется в лес на решающие схватки с фашистами.
Они учатся подрывному делу, приемам самозащиты, тактике и самоохране, немецкому языку и умению ориентироваться в сложных крымских условиях…
И это - в Сочи! Хоть и война идет, а тут пляжи, ласковое море, солнце…
Бывает так: человек выдержит с честью экзамен на мужество в самых невероятных условиях. Выдержит и не дрогнет. А потом в тишине, в безопасности вдруг сдаст, расслабится.
Нечто подобное произошло с некоторыми партизанами, оказавшимися после трудных горных сражений на сочинском берегу. Но не будем сейчас говорить об этом: Македонского и его друзей ждали еще немалые испытания. В июне 1943 года они вернулись в Крым, за Басман-гору…