Избранное
Шрифт:
– Скорее! Скорее!
– подбадривал и торопил Кривошта. Он подхватывал ослабевшего под мышки.
– К морю, к морю!
Алексей Черников, как и прежде молчаливый, замыкал колонну и только знал, что подбирал вещевые мешки тех, кто уже не мог нести на плечах никакого груза. Он не терял присутствия духа и по-прежнему глухо басил:
– Врешь! А все-таки вертится!
Идут, скатываются в пропасти, карабкаются и снова идут.
Чу, шумит волна. Море!
Но почему такой гул?
Белые барашки… Они один за другим катятся к скалистым берегам.
Море ближе, шумнее.
Неужели шторм?
Полночь. До боли в глазах вглядываются в просторы буйного моря. Ни единого огонька, а ветер сильнее…
Море тяжело дышит. Кому-то мерещится шум мощного дизеля.
– Катер!
– кричит на всю темноту.
Кидаются с одного места на другое, ложатся на каменистый берег, слушают землю.
Но только стонет море.
Надо уходить! Надо уходить!
Еще, еще полчаса! А вдруг придут?!
Но катера не пришли.
Где, где взять силы?
Командиры не из робких, но и они замолчали. Да что скажешь, какие слова найдешь?
Надо уходить, надо уходить - скоро рассвет.
Кривошта молчит.
– Решай же!
– не выдержал самый выдержанный - Алексей Черников.
– Остаемся на сутки!
– решил Кривошта.
– Выбрать самое удобное место!
– Пересидим повыше, Николай!
– сказал Черников, Рассвет был внезапен.
Пулеметы, автоматы, гранаты - все наготове. Кривошта предупредил:
– Голов не поднимать, не стонать, дышать в рукав.
– Дешево не достанемся. Ясно!
– отозвался Алексей Черников.
Солнце палит по-августовски, все больше накаляются камки, начинает подкрадываться жажда.
День тянется бесконечно.
Немцы пока ни о чем не догадываются, пуляют себе на дорогах для успокоения совести. В лиманах, Кикенеизе ржут лошади, шумят машины.
На противоположных мысах залива - огневые точки, прожекторы. Опасное соседство. Поневоле думается: катера, положим, придут, но их же могут взять под перекрестный огонь; Что же будет?
Никто об этом вслух не говорит.
Даже Черников, потеряв железное спокойствие, то и дело посматривает на бунтующее море.
Страшно подумать, что не прекратится шторм.
Кривошта подполз к Черникову.
– Как, Леша?
– Не придут.
– Да, море не позволит.
– А завтра?
– Черников уставился на командира: - Уйдем или еще сутки просидим?
Кривошта молча отполз на свое место.
К вечеру ветер завыл сильнее.
Вдоль трассы, которую наверняка придется снова переходить, но в противоположную сторону, - стрельба, ракеты.
Внизу стонет море. Нет никакой надежды.
Катера снова не пришли.
Они не придут и завтра - так чует душа каждого.
Самые страшные минуты - оказались перед пропастью.
Раздался одинокий выстрел. Покончил с собой больной пожилой партизан.
– Я не дойду и вам помешаю, - сказал он перед выстрелом.
– А мы дойдем, клянусь, доведу!
– горячо заявил Николай Кривошта.
– Мы прожили трудный год, повидали всякое, но выдержали. Так неужели позволим не только уничтожить себя, но и зачеркнуть самое дорогое, что у нас есть, - нашу борьбу! Слабых мы понесем, но дойдем!
Это первая речь Николая Петровича Кривошты за всю его лесную жизнь.
И начался марш - обратный.
Ах, как трудна дорога!
Подъем, подъем…
Кто- то обессиленный падает.
– Идем, дружище!
– подхватывает его Черников, и на этот раз замыкающий колонну.
Дорога! Скорее, скорее!
Бесшумными тенями скользят молчаливые партизаны.
Теперь на яйлу!
…Слишком беден мой язык, чтобы передать пережитое товарищами, чтобы рассказать, как они, по всем законам жизни уже трижды мертвые, поднялись на вершину Ай-Петринского плато.
…Рассвет они встречали уже на самой яйле, сбившись под кроны крученных ветром сосен.
Яйла на этот раз показалась куда угрюмее, чем двое суток назад, когда, кажется, сам ветер помогал партизанам - подгонял в спину.
И что- то патрулей многовато.
Неужели пронюхали?
День отсиделись - без слов, с тяжелыми думами.
Марш по хребту был труден, но пересекли дорогу Ялта - Бахчисарай благополучно и стали чувствовать себя посвободнее.
Но все оказалось обманчивым - рассвет это доказал. Сама яйла была свободной от фашистов, но выходы из нее на берег, на северные склоны были заняты: то в одном месте, то в другом появлялись немцы.
Кривошта всеми силами старался к рассвету добраться до Демир-Капу и срочно спуститься в заповедник.
Сорок километров марша по каменистой и распроклятой яйле. Сколько принято здесь партизанами мук! Не перескажешь.
Трое умерло на этом форсированном ночном марше. Среди них комиссар Красноармейского отряда Иван Сухиненко, бывший крымский журналист, сотрудник газеты «Красный Крым».
На привале он приткнулся к голому камню, сказал:
– Я умираю! Привет от меня живым!
Вершина Демир-Капу быстро надвигалась, но рассвет шагал быстрее.
Тропа круто поползла к лесу. Тихо пока, но почему взметнулись сойки над старой кошарой?
– Леша! Я поведу разведку, а ты в случае чего бери резко вправо и дуй на Кемаль-Эгерек, - сказал Кривошта своему заместителю Алексею Черникову.
Два пограничника обнялись.
Кривошта побежал, за ним группа партизан. Рядом с командиром бежала семнадцатилетняя сестричка Нора Давыдова, которая никак не хотела остаться с отрядом.
Пулеметы ударили в упор, Кривошта на секунду застыл, а потом начал медленно падать.