Холодные берега
Шрифт:
Хм.
Даже странно, но выглядел я вполне пристойно. Не школяром, конечно. И на клерка не тянул, слишком жесткое лицо. А вот каким-нибудь художником или музыкантом – вполне можно представится…
Я пожевал губами, разгладил щеки, слегка разворошил волосы. Так, нужны будут детали. Ворованный плащ никак не годится. Нужен более яркий, или вообще кожаная куртка. На голову – какой-нибудь дурацкий берет или руссийскую мурмолку с кисточкой. Яркий шарф. А вот ботинки еще послужат.
Вынырнув из кабинки, я поймал удивленный и одобрительный взгляд продавщицы. Подобрал среди имеющихся серый берет и клетчатый шарф, глянул еще раз в зеркало. Продавщица молча потянула меня к большому, установленному рядом с яркой лампой.
Прекрасно.
Во-первых, выгляжу моложе. Только надо выбриться, бородка слишком мала, и смотрится неряшливо. Во-вторых – совершенно не мой вид. Пожалуй, в таком облачении даже дряхлый физиономист барон Жан меня бы не опознал.
– Вам очень идет, – сказала девушка.
Я с любопытством посмотрел на нее. Девушка улыбнулась.
– Пожалуй, – признал я. – А в каком заведении можно было бы провести вечер, никого не напугав мануфактурной одеждой?
– В «Индейской тропе», например.
Кажется, мальчик из обслуги это место называл…
– Индийская кухня – это здорово, – признал я.
– Вы были в Индии?
– Нет, – признался я. – Но еду их пробовал.
– Только там не индийская, там индейская, – хихикнула девушка. – Там даже повар – настоящая краснокожая женщина. Из Индии, да не той – из Вест-Индии.
– Схожу, – согласился я. – А…
– Я, кстати, туда тоже хотела заглянуть вечером.
Начало было многообещающее. Мы обменялись понимающими улыбками, я не торгуясь расплатился и вышел из магазина. Одежда и впрямь была дешевой, и загодя накопленное раздражение начало таять.
Прогресс все-таки не остановить. Надо пользоваться его плодами.
Прогулявшись по улице, я обнаружил какую-то лавку, заполненную в основном молодежью. Продавали тут всякую ерунду – раскрашенные печатные плакаты с лицами каких-то популярных личностей, дешевые гитары и лютни, тоненькие цепочки из плохого железа, и прочую отраду обеспеченных юнцов. И все же тут я нашел два последних штриха к портрету – кожаную куртку, косо застегивающуюся на десяток костяных пуговиц, и латунный значок с надписью «Я – скользкий тип». Подобную дрянь таскали школяры и всякие бедные художники, рисующие портреты на улицах.
Усмехаясь про себя, я нацепил значок прямо на куртку. Да, я скользкий. Ну кто подумает, что Ильмар станет ходить со своим прозвищем на груди?
А все-таки, кто я, художник или поэт? Подумав, я решил, что стану скульптором. Труднее проверить мое умение, а то художнику в любой миг могут подсунуть бумагу и стило. В свои способности сочинять стихи я вообще не верил.
Избавившись от моряцкой одежды и плаща самым простым и естественным образом – кинув все тряпки кучке нищих, ошивающихся вокруг дешевой распивочной, – я зашагал дальше. За моей спиной шел энергичный дележ одежды. Скоро весь маскарадный костюм моряка Марселя окажется разобранным пятью доходягами, а через пару ночевок на улицах превратится в грязные, мерзкие тряпки. Никаких следов.
Настроение стремительно улучшалось. В каком-то случайном кафе я перекусил жареной телятиной с пивом – пиво оказалось хорошим, не то что амстердамское, которое пить – все равно что напиться воды из их Амстеля. Где-то невдалеке, на храме, часы отбили три. Я подавил невольное желание пойти на звук – с моими-то грехами лучше Сестре без посредников молиться. Но время до вечера занять стоило. Глупо было бродить без толку по холоду, еще нелепее сидеть в гостинице, а напиваться, учитывая многообещающий вечер – тем более.
И тут решение нашлось само собой. Я вышел к лионскому театру, где как раз начиналось представление. Людей было немало – может и впрямь хорошая труппа? А давали мольеровского «Тартюфа», вещь при должном умении актеров весьма смешную.
Я зашел.
Театр оказался приличный, видно, искусства в Лионе, как впрочем и по всей галльской провинции, пользовались покровительством властей и благосклонностью богатой публики. И труппа, хоть ни одного громкого имени среди актеров не было, играла славно. Актер, игравший Оргона, так ловко отвлекал зрителей голосом и мимикой, что все время казалось – он и впрямь знает Слово, на котором припрятан ларец с документами Аргаса. А сцена во втором действии, где мерзавец Тартюф убеждает Оргона дать ему Слово, и переложить на него ларец, была сыграна поистине великолепно. Мне вспомнился короткий диалог покойного брата Рууда и епископа: «мы узнаем интервал и длительную фазу Слова». Конечно, то, что Слово не только произносят, я и раньше знал. Но только тут, глядя на движения актеров, я понял все, что имелось в виду. Чтобы открыть проход в Холод, спрятать туда что-то или достать, нужно произвести и несколько жестов, и звуков, слив все воедино… в красивое, плавное, звучащее движение, открывающее путь в ничто.
Похоже, великий комедиант действительно знал Слово. Не зря же роль Оргона писал под себя? Я представил, на что была похожа комедия, когда в ней играл сам Мольер. Наверное, он старался представить это ловкостью рук – как сейчас актер пытается выдать за подлинное Слово свое мастерство престидижитатора.
Удивительно. Смотрят люди спектаклю, смеются над неуклюжими попытками Тартюфа научиться Слову, и не понимают, что под маской насмешки спрятана правда.
Интересно, а можно было, наблюдая за самим Мольером, научиться Слову?
Потом меня отвлек монолог Оргона – уж очень с чувством был исполнен.
– По простоте своей я все открыл злодею
С доверием к его познаньям и уму,
И он мне дал совет – дать Слово и ему:
Что, дескать, ежели потребуют бумаги…
Публика внимала. Ни у кого здесь, конечно, Слова не было. Но надежда-то никогда людей не оставляет! И каждый, наверное, думал – «уж если узнаю Слово, то никому, никому – ни жене, ни сыну, ни лучшему другу…»
Как и положено, спектакль кончился благополучно. Прибыла Стража с личным повелением Владетеля, Тартюфа сослали на рудник, Оргону простили все прегрешения перед Домом.
Пока народ расходился, спустившийся со сцены актер демонстрировал всем желающим, как он достает из рукава складной картонный ларец. Нелишняя предосторожность – а то нашелся бы дурак-душегуб, желающий выпытать Слово…
Я вышел из театра в легкой задумчивости, упорно вспоминая, как Марк лазил в Холод. Может, удастся что вспомнить?
Нет. Не до того мне было. Правду сказал старый барон – я воспринимал Марка как маленький ходячий склад, в то время как он меня – инструктором по бегству с каторги. И Нико прав – никогда я о будущем не задумываюсь. Живу нынешним днем, решаю проблемы по мере накопления. Так оно, конечно, легче.