Харизма
Шрифт:
— Так точно! Сам — приедет?
— Именно. Поэтому сейчас мы проводим репетицию. Я задаю вопрос — получаю четкий научный ответ. Ясно?
— С ним разговаривать буду я? — пугается Миняжев.
— Не исключено, — говорю веско.
— Но я же не в курсе научных… э-э-э… я по организационной, так сказать…
Я понимаю, что немножко промахнулся, но ничего уже не поделаешь. Все равно он знает тут все. Раз он знает, что бациллы сохнут без бульона…
— А нам и не надо углубляться в термины. В том все и дело, чтобы объяснить четко, популярно, простым языком. Начинаем. — Я тычу пальцем в экран. — Это у вас что?
Миняжев делает машинальное движение — поправляет галстук у горла. Но поскольку пиджака и галстука нет, получается смешно, руки повисают у скафандра, и он их смущенно опускает. Хорошее, видать, у мужика воображение — представил себя и впрямь беседующим с важной шишкой. Президента он имеет в виду или кого-нибудь поменьше?
— Мы находимся в подземном лабораторном зале номер три, — бойко начинает Миняжев. — Здесь налажено производство штамма Р-15, Р-18 и КТС.
— Что это?
— Штаммы класса Р — острая вирусная инфекция, рассчитанная на вывод из строя живой силы противника. Вирус поражает клетки печени, заставляя их вырабатывать галлюциноген ЛСД, который затем попадает в мозг и вызывает сильное расстройство психики.
— Это и есть те самые вирусы? — Я киваю на монитор с разноцветными картинками.
— Никак нет. Это культура клеток-доноров, с помощью которых мы получаем вирусы.
— Как давно это делается?
— Разработка начата пятнадцати лет назад, штамм выведен пять лет назад, запущен в серийное производство. Может быть, здесь следует рассказать также, что…
— Не сбиваем эксперимент, Миняжев! Меня здесь нет! Вопросы задает Сам. Вопрос — в чем различие этих двух, ну, по номерам которые?
— В избирательности. Штамм Р-15 действует на все мужское население и блокируется специальным антидотом.
— Что это значит? И почему только на мужчин?
— Катализатором является тестостерон, поэтому действует на всех мужчин. Но к нему есть противоядие, которое в военное время должен принимать личный состав. А штамм Р-18 — последняя разработка, он избирательный — полностью блокируется ацетальдегидом, но резко активизируется д-глутаматом.
— А это что значит?
— Адаптирован для войск Российской Федерации. На случай войны с потенциальным западным агрессором.
— Это как?
— Ацетальдегид — продукт расщепления алкоголя, он появляется в крови человека, пьющего в неумеренных количествах. И он, кстати, является причиной похмелья. А д-глутамат, усилитель вкуса, содержится во всех гамбургерах и фастфудах.
— То есть…
— Штамм Р-18 избирательно выводит из строя личный состав армии противника, но никак не действует на наших ребят и наше мирное население. Ну, по стране, имеется в виду. Мы не берем в расчет крупные города, полные трезвенников и точек быстрого питания…
— Н-да… — удивляюсь я искренне и обвожу взглядом цех. — И куда девается все это?
— Очищенная культура закатывается в баллоны и отправляется на склады. Производительность цеха — триста килограмм в месяц. Такое количество выводит из строя трехмиллионную армию.
— Отлично, — говорю Миняжеву. — Что в остальных цехах?
— Второй цех сорок лет как захоронен — после аварии.
— А что случилось?
— Опыты с отравляющими веществами, произошел неконтролируемый выброс бутулотоксина. Самый сильный яд на земле
— Выброс… наружу?
— Нет, внутри цеха. Полной информацией не обладаю.
— Жертвы были?
— Двадцать три человека. Сработала система защиты, все вентиляционные ходы были заблокированы, цех аварийно запечатан. Большинство на момент взрыва были живы… Они остались там.
— Почему не открыть? Убрать? Подмести? Обеззаразить?
— Двести грамм достаточно, чтобы уничтожить все живое на Земле. А там получалось рассеяно по цеху пятнадцать килограмм… Все подходы и выходы были залиты бетоном.
— Ясно. А первый цех?
— Первый цех не лабораторный. Там промышленные линии по выпуску снаряжения для спецгрупп и разведки.
— А этот… четвертый?
— У нас три цеха.
— Ага. Понятно. В принципе скажу честно — меня интересует совсем не это, а старые, закрытые проекты. Опыты на людях?
— Товарищ генерал! — говорит Миняжев. — Ведь на эти вопросы гораздо лучше ответит любой из…
— Отставить, Миняжев! — перебиваю его. — Мы проводим эксперимент, извольте рапортовать по существу! Отвечать придется тебе… вам!
— Какие именно проекты?
— Архив двадцатилетней давности!
— Весь архив за двадцать лет? — изумляется он.
— Нет. Только то, что проводилось ровно двадцать два года назад. Точнее, даже двадцать три. Плюс-минус девять месяцев…
Миняжев задумывается и хочет почесать затылок, но останавливает вовремя руку. Нечасто он надевает скафандр и спускается в цех, видимо, и впрямь администратор.
— Двадцать три года назад… — говорит он неуверенно. — Это ж я только в гарнизон пришел на срочную… Откуда ж я знаю, что было в лабораторном корпусе… Муравейник?
Я молчу. Миняжев думает.
— Хотя муравейник на людях провалился… На крысах пошел…
— Что такое муравейник? — Мне становится любопытно. — Пройдемте посмотрим?
— Да его уже разобрали давно, осталась только мемориальная доска в пресс-комнате.
— У вас есть что-то типа музея? Пройдемте!
Миняжев поворачивается и идет к выходу из цеха. Мне даже показалось, что он пожал плечами под скафандром. Я его понимаю — странно ведет себя нынче его прямой начальник. Но, видимо, он привык, генерал здесь и впрямь чудной.
Мы снова проходим душевой бокс, и опять сверху льются потоки воды — на этот раз с клубами белой пены. Она пузырится перед моими глазами на стекле скафандра, словно пытается забраться внутрь, растет и. разбухает, как на дрожжах, а затем новый поток воды смывает ее и уносит прочь. Мы выходим в раздевалку, и мне помогают снять скафандр.
Миняжев ничего не говорит, молчит. Мне это не нравится, я так и чувствую, как изнутри бьются в его красноватый лоб разные мысли. Интересно, думается мне вдруг, а внешность моя не сползает? В смысле, не теряются ли черты генерала? Вспоминаю, как мне первый раз было трудно надеть и держать маску Ленина… В зеркало бы глянуть. Но зеркала нет. И ладно — все равно сегодня у меня внутренняя уверенность — все идет как надо.