Город неба, Капович Катя

Город неба

на обложку

Капович Катя

Шрифт:

«Безропотно переживай…»

Безропотно переживай свою беду, свои победы, как воду их переливай, и сердце сердцу исповедуй. В него вошло так много игл, как стрел в святого Себастьяна, как бранных слов в живой язык, и грешный наш, и окаянный. Но хоть сто лет вперед-назад, на том и строится свобода — на перебранке двух солдат у переправы возле брода.

«Слышишь, ветра свист надо всей вселенной…»

Слышишь, ветра свист надо всей вселенной, пение в гребенку тростника, будто спичкой бьют в коробок фанерный, разбивают речь будто на слога. Лыжник бы натер в эту пору лыжи, потому что он дельный человек, конькобежец-друг с ржавчиною рыжей справился в момент. И из этих всех радостей земных только слух крылатый и родной словарь дали нам на жизнь, иней прохрустел, вышел зверь сохатый и увидел снег и услышал свист.

Слепой

Всё зря и ничего не видя, идёт слепой на поводке, выстукивая тростью плиты, несёт продукты в рюкзаке. Лежит кирпич на тротуаре, стоит с сырым песком ведро, гнусавит нищий, «р» картавя, и грязью брызжет колесо… Слепой, слепой, смеются дети. Ах, что сказать? Ведь, вправду, злит вид тихой тросточки на свете, звук вечной музыки из плит.

За синий платочек

Мы более с тобой не нытики, глядим на мир мы однозначнее, случайные картинки с выставки, другие девочки и мальчики. Уходят литерные длинные в пункт основного назначения, мы высморкались, слезы вытерли, жизнь прожили, прощу прощения.

Когда мне про любовь к отечеству вошь заливает узколобая, я ненавижу человечество со всей отчаянною злобою. Я ненавижу его истины, его предательскую музыку, за существительные с «измами», всю эту ряженую публику.

Чекистские гуляют соколы, неонацисты с заморочками, куда жиды Россию продали, грузите арестантов бочками. Грузите память стеклотарою, пускай горит она сиренево за нашу юность окаянную, за Венедикта Ерофеева.

За Гумилева и Поплавского, за розы, что не будут брошены, давай, губерния, рассказывай с просодией во рту некошеном. За то, что жить мы будем сызнова и языком чесать по-чёрному. А ты фильтруй базар бессмысленный, сказал в ответ поэт издёрганный.

Твой синенький платочек вылинял за листопадо-снегопадами, но ты всё та же, взор и выговор, красива правдами-неправдами. Куда идешь ты, непутёвая, чуть выпившая и без пропуска, склоняясь вправо под обновою, как будто писанная прописью.

Налево – дачный лес строительный, направо – лес почти что девственный, шмелей полет центростремительный, там городок, рекой отрезанный. Туда душа моя стремится за мыс печальный Меганом, дочь эмиграции колбасной, туда приду я с похорон.

И видит бог, всё будет в точности исполненным такой же вечности, все подростковые неловкости, обледенелые конечности. Поле огромное, туманное, базар закрыт, есть бутербродная, под солнцем пруд, как каша манная, поговорим же, мама рОдная.

Про Сахарова в Нижнем Новгороде, про руки, согнутые в локте, в Кремлёвском-жлобском после праздника, век воли не видать и равенства. Поговорим с тобой до полночи про всё ужасное, прекрасное, по-бабьи перемоем косточки, а было много, было разное.

Вот так, доживши до полтинника, очнулась, где ни свет, ни тень, и встала, труп живой, в могильнике вслух обратилась, грозный оборотень. Обратно обратилась в слух, звала, и, пропади я пропадом, я слышала ответный звук, он сердцу говорил чего-то там.

«Черный глоток никотина…»

Черный глоток никотина, нужен тебе, скотина? Ела бы мандарины, чистые витамины. Здравствуй навеки, воля, разума хладный Цельсий, облачком алкоголя, струйкою дыма взвейся. Тянет мольбу о хлебе в храме священник лысый, ласточка вьется в небе над неживой столицей. В скорых везут каретах тех, кто виной отравлен, тянет романс отпетых медленный хор с окраин. Всё пропоёт под курткой сердце в момент распада, белые самокрутки и мандаринов не надо.

«Километры проволоки колючей…»

Километры проволоки колючей, той дремучей местности лед во рту, где в аду твой пашет разнорабочий, твой проситель четко горит в аду. Смотрит нечеловеческая природа сверху вниз на адские города, где с утра ведут убивать кого-то без вины, без следствия и суда. До седьмого, Господи, там колена в царстве вечных истин родной страны, что бушлата с номером не надену, извини мя, Господи, извини.

«Наконец-то, избрав президента…»

Наконец-то, избрав президента, мы живем в идеальной стране, иностранные полуагенты повсеместно от дел в стороне. Не в кармане законную ксиву, а красивую фигу несем за простое родное спасибо, удобрение и чернозем.

«Ты не ложился в пыль в Афганистане…»

Ты не ложился в пыль в Афганистане с разорванной на синий звон башкой, налево нефть не гнал в Азербайджане, обкуренный иранской анашой. Ты на родной пылающей границе с тяжелым автоматом не стоял, успел родиться, вправо уклониться, сойти с подножки на пустой вокзал. Но в месте, где перебегал ты шпалы, вытягивая кирзовый носок, над грязным снегом радуга дрожала то голубым, то красным поперек.

1-4 5 6 7 8 9 10 11