Восхитительное освещенье кругомразливается, бьет по глазам,вспоминается площадь, вокзал под мостом,глупой жизни базар и бедлам.Это притча о том, как грохочет стеклов подстаканнике на столе,как дрожит подстаканное сереброотражаясь в вагонном стекле.Поезд шел на Урал, кто-то песню тянул —я запомнила только припев,остывающий лес, догоняющий гул,череду станционных химер.Там химеры уродства, унынья, тоскирисовались в проемах дверных,продавались в лукошках коренья земли —выбирай из грехов, мол, земных.Окунай мою душу в огонь и во тьму,по тоннелям ночным проведи,на недолгой стоянке простую едуу священника освяти.Расскажу ему все: как течет по губеэтот чай с сахарком и с дымком,и в купе украду подстаканник, он мне —сувенир в полушарье другом.
«Готово ли тело к труду?…»
Готово ли тело к труду?Оно еще хочет к утру,доспать, слышь, свою ерунду —и я прижималась к бедру.К ребру твоему в темнотеребром прижималась внутри,хребтом приникала к тебеи труд посылала на три.И дальше, туда, где угломвставал над Шпалерною дым,я день посылала с рублемего трудовым.
Репейник
В глухую пору увядания,когда дожди стучат в кювет,из всех цветов, что были ранее,тут ничего живого нет.Один репейник над дорогоюстоит в зеркальной мостовой,где были разные и многие, —лишь он – убогий и кривой.И он средь пустоты и серостиглядит на ржавый водосток,и даже покраснел от смелостикрасивый огненный цветок.
«Стоят с собакою, со штофом…»
Стоят с собакою, со штофомвозле метро ВДНХ,куда-то едут автостопом,везут одежды вороха.А возвращаешься в столицу —они опять возле метрос какой-нибудь фигней в петлицеи с фиксою под серебро.Играет музыка в бумбоксе,сосед соседу говорит:«Я, Саня, пить недавно бросил».Хромает мимо инвалид.И возле сердца – профиль Цоя,который до сих пор поет.И вся Россия в этом вое,и пес вам лапу подает.
Зимнее утро
В семь пятнадцать рассвет так похож на закат,мокрый снег полосою струится в окно,застучит из тумана дружок-автомат,автомат для газет звякнет медью о дно.На рассвете, где бешено мечется снег,это очень несложно, мой друг, проглядеть,проглядев, не заметить, понять, умерев,что в сырые газеты завернута смерть.Смерть завернута, друг, в голубые листки,настоящая смерть, смерть-война, не любовь,я газет не читаю, я прячусь в стихи,и, плохой гражданин, умираю в них вновь.И, плохой гражданин, каждый день я встаю,а встаю я, мой милый, ни свет ни заря,на вчерашнюю смерть свою дико смотрю,вспоминаю: убили совсем не меня.
«Раздельно губы произносят „ча-ча-ча“…»
Раздельно губы произносят «ча-ча-ча»,мы взяли две бутылки первача,у моря черного толкалась дискотека,и это было тоже как вчера.Где вдоль полей нечёткая дорога,другая музыка у моря бьет с разбегу,считай по-нашему, мы выпили немного,ребята из советского двора.
«Над промзоной на Урале…»
Олегу Дозморову
Над промзоной на Уралепролетали небеса,трубы, как валторны, распевалибез конца.Хорошо быть в жизни пионеркой,пробовать все в самый первый раз,грустно старой быть и нервной,вспоминать все в сто десятый раз!В сто одиннадцатый раз божиться:нету лучше тех людей,чем в промзоне, в той больнице,где, вдыхая запах простыней,вижу: провезли кого-то в коме,пробую привстать и не могу,вертолетом на аэродромелишь руками белыми машу.Белыми кричу вослед губами,вызывая у лежащих смех.И на всем Урале над дворами —снег, снег, снег.Пусть его и не было, дружище,просто санитар кольнул иглой,и душа скользнула в воздух нищийиз окна больницы областной.
«По выходным в глухом местечке…»
По выходным в глухом местечкесоседний инвалидный домавтобусом вывозят к речке,заросшей пыльным камышом.И там они в своих коляскахсидят в безлиственном лесу,как редкий ряд глухих согласных,пока их вновь не увезут.На старости я тоже тронусьумом и сяду у реки,чтоб в пустоту смотреть, готовяськ зиме, как эти старики.И выйдет радуга из тучипосле осеннего дождя.И скажет санитар могучий:пора, родимая, пора.
«Первым умер спаниель Атос…»
Первым умер спаниель Атос,ничего не объяснил домашним,что-то мирно проворчал под нос,помахал хвостом и стал вчерашним.Даже кошка в трауре была,ничего не ела две недели,мы щенка другого из селавзяли в теплом месяце апреле.Птицы звонко умирали враз,рыбы молча вверх всплывали брюхом,где-то вместе там зверье сейчас,гулят, чешут лапою за ухом.Где-то ждут, мурчат и ловят блохтам, в едином времени и месте.Если есть на свете детский бог,то погладь их, Господи, по шерсти.
Отъезд
У подъезда такси просигналитна холодном проспекте, где львы,где в осеннюю хрупкую наледьзапечатан гербарий листвы.И поедет машина вдоль сада,вдоль решетчатой тени оград,вдоль прогулочного променадас непременною ротой солдат.В голом зеркале заднего планафонарей золотая строка,канцелярий, контор панорама,голубая, родная река.Много пива под шапкою пены,залпом выпито возле дверей,ночью бил сильный ключ Иппокрены,и поэтам трещал соловей.И напел, натрещал, дорогие,бесконечный полет вдоль землиза волнистые и кучевые,и далекую встречу вдали.