Дмитрий Донской
Шрифт:
Кирилл задумался:
"Ежели так таится, что-то тут есть. Опасается, подозревает меня.
Поелику так, спытать непременно надо!"
Он заголил старикову спину и хлестнул плетью. Старик охнул, но смолчал.
Кирилл долго мучил его – хлестал, подогревал. Стариково сердце стало заметно остывать, а язык – оттаивать:
– Ох, чего те от меня надо, право?
– Ну-ка, слухаю.
– А что я знаю?
– Как те зовут-то?
– Микейшей.
– Ну ж, дед Микейша, чего ты тут пасешь?
– От придут, внучек, мои – они те скажут!
Кирилл всунул дедовы пятки в угли так, что кожа мгновенно вздулась.
Дед скорчился и отвернулся от Кирилла.
– Слухай же! Будь ты проклят! Пусть земля под тобой окаменеет!
Слухай: они придут, справят по мне тризну на твоих костях. Вот натешатся!
Под густо сдвинутыми бровями в углу сжатого глаза стояла большая слеза.
Вдруг жалость охватила Кирилла. Он быстро распутал деда:
– Живи уж! Напугал.
Дед приоткрыл глаза и кивнул на угол шалаша:
– Достань там мазь. Смажь.
Кирилл смазал синее старое тело зеленоватым пахучим зельем, внес старика и положил на медведину. Растер ему затекшие руки. Сел в ногах.
Старику стало худо. Он велел достать пучок корней и отварить их, пока огонь не затух.
Когда Кирилл внес в шалаш горячее варево, старик уже метался в жару.
Пересохшими губами, обжигаясь, он пил отвар и, видно, успокаивался.
Отстранив ковш, он без злобы посмотрел на Кирилла:
– Ну, я сказал: Микейша я. Чего ж еще просишь?
– Сперва отлежись.
– А тебя-то как кликать?
– А ты меня кликать долго думаешь?
– Нешь можно от больного старика уходить?
– Норовишь задержать до своих соколиков?
– Сумневаешься? Тогда ступай.
– Как мне те верить, коли сонного обратал?
– С добром в эту даль чужой нешь придет? А свой сразу б назвался.
– Какая ж даль? Шалаш у самой дороги.
– Очумел?
– Ты, дед, может, сам не в тот шалаш влез?
– Я-то – в тот. Ты чего тут ищешь?
– Ничего. Ехал, зашел ночь проспать.
– Далеко ль ехал?
– А в Рязань.
– Вона! В Рязань дорога Окой, а ты сунулся лесом. Да и ездят по ночам не с добром.
– Я с Оки-то шел, как Перевитск объезжал.
– Добрый человек ночью городов не минует.
– Так где ж я?
– Ну, дай мне испить отвару.
Кирилл снова поднес, и дед отхлебнул из ковша.
– Намял ты мне сердце. Ты от Перевитска свернул на Пронск да ехал боковой дорогой, а с дороги смахнул на тропу, ан и попал к лесному попу.
– А ты сперва мне страшней показался.
– Ноги-то горят. Чуешь – как? Самого-то так гревали?
– У меня, дед, не ноги – сердце на углях лежит.
– Бывало у меня и это.
– Пора мне выбираться отсюда. Вижу: не там я.
– Поспеешь. Не бойсь.
– Погодь, лошадь гляну.
– Сиди!
– Ты, дед, уж меня прости.
– А я и сам так бы сдеял – я ж те беду готовил.
– А она миновала нешь?
– Пестуешь мя, стало быть, свой.
– Ну, спасибо на том.
– От какой беды ты едешь? Как звать-то тебя?
– Кириллом мя звать.
Неожиданно и торопливо, боясь, чтоб не помешали досказать, он вдруг выложил перед дедом свою жизнь.
О том, как осиротел и с купеческим караваном в Царьград пошел. Как побили их по дороге. Как мытарился по каменной грецкой земле. Как камни научился класть и научился в каменном монастыре греческой грамоте, и о монастыре рассказал, о своей там жизни.
– А Русь звала. Русскую речь всюду подслушивал. Приехали от митрополита, я с дружиной его сдружился. Там ко мне все привыкли, взяли с собой на Русь. О, и сладко среди своего народа, хоть и горька жизнь.
Он говорил. А дед лежал навзничь с закрытыми глазами и словно без дыханья. Глаза глубоко запали.
Кирилл схватил его холодную руку:
– Дед!
– Чего ты? – встрепенулся дед.
– Худо те?
– Легчает. Покой пришел. Словно бы мою жизнь сказываешь.
– А ты?
– Только я – от татар, а ты – от греков. И Кирилл досказал все.
Старик положил руку на Кириллову голову.
– И я убивал. И меня казнить чаяли. Теперь стар, устал. Сел тут.
Другим ходить помогаю. А у тебя отныне вся жизнь в пути. От куста к кусту, как птица перелетает, чтоб сокол не сбил.
За день никто не пришел. Старик жалел:
– Куда ж сгинули?
– Кого ждешь-то?
– Сокольев отпетых.
– По совести скажи: может, мне лучше уйти?
– Подь дичины добудь, да варить надо. Я-то слаб.
К вечеру из лесу выглянули трое мужиков. Притаясь, смотрели они на чужого коня, на человека, сидящего у костра, искали глазами деда. Кирилл приметил их.
– Иди, иди! Давно ждем! – и осторожно провел себя по животу: тут ли кинжал.
Один из мужиков, напустив на лоб густую баранью шапку, неохотно подошел и молча остановился перед Кириллом.
– Ну, чего стал как баран? Подходи. Дед спит.
– Ан не сплю! – откликнулся дед. – Слухаю. Давно вас нет.
– А ты будто с Коломны? – сказал мужик.
– Оттоль.
– То-то.
Кирилл всмотрелся.
– Мой-то конь будто тебя не признал.
– А я сразу ему поклонился. Вижу, почти что свой.
– Так кличь, Щап, остатных. Хлебово готово, а ложки давай свои.
Щап кивнул, и товарищи его подошли.
– Садись! – сказал Кирилл.
– Ты тут будто у себя в избе.
– Вроде, как ты на моем коне.