Дмитрий Донской
Шрифт:
– А можно поправить?
– Пытлив больно!
– А думаю, было время, когда ни купцов, ни князей не было, так жили.
– Было. Народ, сказывают, тогда по лесам жил. Их не было, так жили.
– А будет когда, что никого их не будет?
Старик покачал головой, наблюдая за Кириллом:
– Так, видно, богу надобно, чтоб были.
– Нигде того не писано – про русских князей.
– Не писано? – улыбнулся старик. – А попы ж говорят!
– Читал, как убивали князей. Брутий убил кесаря. Многих римских кесарей убивали. А может, то и у русских было, но нигде о том не записано!
– А ты, вижу, книгочей!
– Дмитрий, коли победит, высоко занесется. Из наших костей башни ставить надумает!
– Дмитрия не станет – Василий станет, что у него растет. А доколе князья башни городят, не жди пощады нашим костям! Может, народ поймет, что силен князь народом. А коли народ своей силы князю не даст, где ее взять князю?
– Так как же ж быть, дедко?
– Надо народу свою силу познать. А на то надобно время. На досуге с князем спорь, а коли враг у ворот, держись за князя. Но время свое знай да ступай в корчму обратно. Корчмарю-то небось не заплатил?
– Ну прощай, дедка.
– Иди, иди.
Кирилл в корчму не вернулся. Он шел в тумане, раздумывая: "Бабы да я – только мы не несем в эти дни страды. Гоже ли таиться у корчмарева светца при моей могуте, при моих силах?"
Он вспомнил, как тосковал в Царьграде по родине…
"Душно без родины. А ежли теперь побьют, пуще насядут на нас татары".
С площади донесся гул голосов, и Кирилл остановился. Неожиданно в темноте заблаговестили. Что означал неурочный этот звон? Он заспешил к собору.
Навстречу ему вырвался из тьмы, проскакал и сгинул во тьме всадник. И еще несколько всадников промчалось вслед.
– Гонец!
Кирилл кинулся бежать к народу. В церквах звонили. Попы служили молебны о ниспослании победы. Меняя коня, гонец успел сказать всем, что битва началась. Город наполнился криками:
– Бьются!
– Где же?
– Верст за семьдесят.
– А как?
– Послали только сказать, что встретились.
Заголосили, запричитали бабы. Со всех сторон потек их разноголосый протяжный вой.
А гонец, охраняемый стражей, уже мчался с вестью где-то во тьме, лесными просеками, к Москве, и звери кидались прочь от неистовой быстроты коней.
Всю ночь принимались звонить. Церкви не пустели. Каждый спешил от себя поставить свечу, заказать молебен.
К утру в Коломне сменился второй гонец.
– Наши берут!
– Ой, правда ли?
– Господи! Слава тебе!
– Возьмут, не сумлевайтесь. Поганцы побегли.
– Батюшки! А наших коломенских никого не видал?
– Где ж там видать!
– А Мишу Кувердю не знаешь?
– Не слыхал.
– И Прошу не знаешь?
– Да нет. Я суждальский.
– Так бьют, значит?
– Бьют окаянных.
– Ну сохрани тебя господи!
Днем уже знали: войска кинулись преследовать бегущих татар.
С деревьев летели листья. Повсюду звонили колокола, всюду гудели веселые говоры и переклички; казалось, что это весенний пасхальный день, полный торжественного звона, досуга и радости.
Еще войска Дмитрия не ушли с Вожи, а в Коломну уже начали прибывать очевидцы боя. Их встречали нарасхват, и в их рассказах правда мешалась с мечтой, благо верили всякому слову.
– Побито татар, братия, тьма. Потоплено да потоптано тьма. Несть числа. И всех князей татарских побили. Теперь иссякнет Орда!
Мчались гонцы. Наспех меняли коней, спешили к Москве. Между воинами шел спор:
– Ты слазь. Мне скакать на Москву, я уж отдохнул.
– А я и сам не притомился.
– Семьдесят верст-то проскакавши?
– Сам поскачу, слыхал? Коня!
И гонец пропадал, оставляя позади лишь затихающий топот.
Кирилл смотрел им вслед. Москва за лесами.
Глава 16
ОЛЕГ
Великий князь Рязанский Олег Иванович узнал о битве на Воже двенадцатого августа. Еще воины Дмитрия обшаривали привожские леса, а вестник уже рассказывал Олегу об избиении татар.
И весть о победе Дмитрия Олегу была горька.
Но он выслушал весть стоя, сохраняя тот же строгий и неподвижный взгляд из-под густых бровей.
Высокий, сухой, жилистый, он носил темные одежды и оттого был стройнее и строже. Он стал великим князем Рязанским в том году, когда Дмитрий только родился. Желтоватое лицо его казалось смуглее от седины, пробравшейся в синеватую тьму волос. Бороду подстригал, и она клином выдавалась вперед. На левой щеке сидела пунцовая родинка.
– А Дмитрий Иванович здоров?
Гонец понимал, что Олегу была бы целительна весть о ранах или о гибели Дмитрия, но не выдал своей догадки и ответил спокойно:
– Жив-здоров. – Слава богу. А в битве сам был?
– Впереди всех.
– А много побитых?
– Москвитян мало. А татар тьма. Редко кто ушел. Именитых мурз, сказывают, побили.
– Кого ж, не слыхал?
Гонец перечислил. Олег воскликнул:
– Самые любовные Мамаю! – и пожалел, что выдал свое волнение.
Олег отпустил гонца и отошел к окну. Он стоял, облокотившись о подоконник.
Дубовый терем, сложенный из огромных вековых бревен, высился над Окой. Поверх молодых деревьев и крепостных стен в окно виднелась широкая река, и чьи-то ушкуи, подняв латаные паруса, плыли к Волге, вниз по течению. Ветер дул с севера.
"Ему и ветер друг! – думал Олег. – Небось татарские стрелы назад сносил".
Он отвернулся от окна. На бревенчатых стенах висели тяжелые ковры, привезенные из Орды и подаренные зятем – мурзой Салахмиром.
Мир изменился за один день. Пока Орда гордо стояла на востоке, Москва на западе была не столь страшна. Войны с Тверью отвлекали Дмитрия от Рязани, а если б он и обернул свой меч на Рязань, можно было бы оборониться от него союзом с Ордой. Теперь не то – Олег остался лицом к лицу перед Дмитрием. А Москва его встала из лесов превыше всех городов Руси. Обрастая городами и княжествами, поднялась как глава Руси. Страшно!