Чтение онлайн

Сделав несколько вдохов, он недолго думает и затем пробует по-другому. Не дверь, конечно. Но, возможно, есть какой-то эквивалент дверного проема, перехода. Уж наверняка не имеющий никакого отношения ни к пространству, ни к геометрии – тем не менее этот с позволения сказать портал должен определяться хоть как-то.

На какой орган чувств можно положиться?

Он прислушивается.

Сперва – ничего. Разрозненные звуки с разных сторон. Беспорядок.

Затем ему кажется, что он ощущает участок с большей плотностью информации. С одной стороны звук приходит чаще, настойчивее. Он повторяется. Это чем-то похоже на тенькающую синицу – он уже тысячу лет не видел синиц, потому что не смотрел на них, но еще помнит их высокое звонкое попискивание.

Порядок. Закономерность.

Он поворачивается на звук, делает шаг, другой. Он чувствует: там что-то есть. Кто-то. Возможно, кто-то по ту сторону мутного молока тоже ищет – выход? Или вход? Нужна ли ему встреча с этим (человеком?), нет ли здесь какого-то подвоха?

Когда он придерживал велосипед сзади для своего сына, тот все время норовил вырваться. «Я сам». Так давно это было. Иногда ему жаль, что прошло уже столько времени, что так мало времени осталось – хотя что может быть глупее, жалеть о подобном.

Если он освоится здесь, время больше не будет важно. Ни время, ни возраст, ни то, как теперь кружится голова по утрам, как слабеют колени – ожидаемое, но от этого не менее оскорбительное предательство тела. Здесь можно игнорировать этот подлый кусок мяса: лишь бы тянул хоть как-то, если понадобится, на аппаратах, на капельницах – все равно. Его ум по-прежнему силен. Он сам по-прежнему трезв и крепок.

Он решительно погружает обе руки пальцами вперед в лимонное молоко, – туда, откуда слышен синичий пеленг, – и мощным движением разводит ладони.

Занавес расходится.

И он видит другого человека.

Это молодая девушка. В полосатом бело-синем купальном костюме. Она в воде.

Геометрию трудновато переварить с лету, потому что стена воды стоит сейчас на месте молочной завесы, и фигура девушки висит вертикально перед ним. Хотя с ее точки зрения она, очевидно, лежит на поверхности, погрузив в воду лицо и слабо шевеля конечностями. Густые кудрявые волосы чернильным облаком каракатицы расплываются вокруг головы.

Через миг закрытые глаза девушки распахиваются. И тут же расширяются от изумления.

Изумленный ничуть не меньше, он понимает: она его видит.

А дальше начинает происходить что-то неправильное.

Он ожидает, что девушка дернется, вынырнет и исчезнет из поля его зрения. Судя по лицу, она очень хочет сделать именно это. Но как будто не может. С нарастающей тревогой он понимает, что и сам не может ни отвернуться от нее, ни хотя бы закрыть глаза. Они таращатся друг на друга, как две уродливые придонные рыбы. И постепенно он начинает чувствовать ток, сперва слабый, затем сильнее – или магнитное взаимодействие, или что-то еще, он не слишком силен в физике, но прекрасно чувствует это взаимодействие, и ему невозможно противостоять, оно притягивает их друг к другу, засасывает одного в другого, словно в сливную трубу.

Ощущения ужасные. Он пытается противиться, упирается, призывает на помощь всю хваленую силу своего разума. Судя по виду девушки, она предпринимает аналогичные усилия, но толку в этом не больше, чем в попытке голыми руками остановить лавину. Они сближаются – то есть их сближает. Он уже может коснуться ее вытянутой рукой. Потом может коснуться, не вытягивая руку. Напрягается так, что вены на шее едва не лопаются (да-да, нет здесь у него ни вен, ни шеи, он помнит, спасибо). Но все-таки касается ее.

Череп взрывается от механического крика.

Он – внутри чужой головы.

Чужой – внутри его.

Это ад.

Он с ужасом чувствует, как становится ей. Он знает все то же, что знает она. Это объем информации размером с небольшую Вселенную. В этот миг убогое клише «каждый носит в себе целый мир» приобретает для него новый смысл. Система представлений девушки о ее альтернативе – это 3D-слепок реальности, объемная полароидная карточка толщиной в миллиард слоев, тулкит Господа, данные + методы, готовый набор продуктов для начинающего повара. Бери целиком и загружай в подготовленную среду. Да, конечно, девушка ничего не знает об аргоновой сварке, осознанном потреблении, разведении австралийских овчарок, хоть сколько-то разумных экономических моделях общества, вязании методом «мейджик луп», политике и настоящей любви, но ему почему-то кажется, что лакуны способны заполниться сами собой.

Где-то позади, в недрах его разума, девушка бьется в агонии. Он чувствует, что ей страшно и больно. Ему и самому больно, но он не может – и не хочет разрывать их контакт. Еще не сейчас. Весь его опыт визионера и дельца кричит о золотой жиле, об открытии тысячелетия. Он ворочается в чужом разуме, жадно впитывая любые капли информации.

И вдруг натыкается на нечто, сперва кажущееся невозможным. Потом – непостижимым.

Потом – революционным.

Внезапно он понимает, для чего нужны были те транзисторные машины, электрические схемы для которых Язепс, неофициальное лицо, получил от разведки (потому что официально покушаться на такие схемы – с такими компонентами – было ни-ни: паладины). Машины, чьи копии стоят сейчас в засекреченном бункере на Шпицбергене – прямое нарушение запретов, взлом всей системы технологического сдерживания. Никто ими толком не пользовался, потому что было неясно ни как, ни, главное, зачем. Сам Язепс видел их всего пару раз, хотя несколько высоколобых несли там вахту постоянно, и возились с машинами, и периодически взрывались креативными идеями, а периодически – затухали и теряли к устройствам всякий интерес. Кто-то из них пренебрежительно бросил однажды: «Всего лишь большой арифмометр». Ну и прекрасно: но раз эти арифмометры есть у врагов – если ответственность за возможное нарушение альтернативного равновесия уже на ком-то лежит, – значит, они должны быть и у нас.

Он с трепетом в каждой жилке чувствует, что вот теперь эти машины будут способны перевернуть их мир. Он видит то будущее этих здоровенных, громоздких арифмометров, которое было так трудно разглядеть из мира, опекаемого палами, – которое они с разведкой и высоколобыми едва не проморгали.

Это будущее блистательно. Великолепно.

И нужно-то было – всего лишь поставить арифмометр и человека на одну доску.

Суетливо, яростно Язепс Старков начинает раскапывать все, что девушке известно по теме. Он не ретривер и не учился сосредоточению. Но умеет впиваться в задачу максимально цепко, как клещ, не отвлекаясь ни на что – сама жизнь научила, законы бизнеса, законы невидимых. Он возится в чужой памяти, точно паразит, мерзкое насекомое, прогрызающее себе гнездо. К сожалению, девушка не так много знает. Может быть, в следующий раз ему посчастливится напасть на специалиста? В любом случае, общее представление он получил, да и она помнит куда больше, чем отдает себе отчет – здесь и какие-то обрывки случайно услышанного, и детские воспоминания, и застрявшие в зрительной памяти, под порогом осознавания, фрагменты статей – да он и сам уже пару раз успел подумать в терминах этой дисциплины, будто подцепил ее, как инфовирус.

Где-то на краю его собственного – еще его? – сознания пробуждается холодная ненависть к паладинам. Это их самосовершенствование. Духовность. Всё, чтобы максимально отдалить людей от мысли, что сами их мозги – вместилище их вялого, сморщенного, невротичного «Я» вкупе с сотнями мелких страстишек, желаний и потуг, – по сути своей механистичны. И не более. Что они – мозги – и есть тот же самый арифмометр, вид сбоку. Что никакого «духа» нет вовсе, а нервная клетка есть примитивная лампочка, вкл-выкл.