Чтение онлайн

Любопытство преодолело во мне страх и досаду.

— Почему вы никому не открываете своих имен?

Танцовщица улыбнулась:

— Наши имена известны только нашим сердцам… — Она встряхнула шелк; послышался звон нескольких сотен колокольчиков. Не звенели только те, что застряли в складках материи. — Вот твоя душа, Зелёная. Не бойся за нее. Большинство людей так и не обретают свою душу. А у тебя душа осязаема, как… рука.

Звон колокольчиков снова напомнил мне бабушкину похоронную процессию. Я принадлежала бабушке, так как была дочерью своего отца, ее сына, чьего имени не помнила; мы жили в безымянной деревне на заброшенной селистанской дороге. Я не знала ни имени отца, ни имени, которым он называл меня. Федеро, купив меня, не удосужился спросить, как меня зовут. Для него я была просто «девочкой».

За годы, проведенные в поместье Управляющего, я многое забыла. В тот день я приняла решение: если каким-то чудом я останусь жива в ближайшие дни, я отправлюсь в Селистан и верну себе свою жизнь.

Мы пришили все колокольчики через два дня, ближе к вечеру. Мне помогали и Федеро, и Танцовщица. Мы шили втроем, время от времени тихо переговариваясь. Мы работали, готовясь к делу. Я замечала на материи крохотные пятнышки крови из исколотых пальцев; у меня от усталости отнимались руки. Зато работа была закончена.

— Если ты по-прежнему согласна нам помогать, — сказал Федеро, — мы еще до рассвета выведем тебя отсюда. Погуляй по улицам, появляйся в людных местах. Когда тебя арестуют стражники Правителя, у тебя будут свидетели.

— Арест при свидетелях немного безопаснее, — пояснила Танцовщица.

Я прижала к груди шелк; зазвенели колокольчики. Мы не знали, сколько их нужно пришивать, и остановились на четырех тысячах четырехстах — на двенадцати годах. Тихое звяканье колокольчиков напоминало дождь, который барабанит по металлической крыше. Прошлое снова нахлынуло на меня.

— Напиши слова, которые я должна произнести!

Танцовщица начертала в пыли на полу несколько слов. Я разглядывала их, а колокольчики тихо звякали в такт моему дыханию. Во фразе, которую написала Танцовщица, не было ничего сложного. Обращаться следовало к силам земли. Непонятно было, чем определяется мощь заклинания — намерением говорящего или же самим сочетанием звуков и спрятанного за ними смысла. Если верить Танцовщице, несколько слов служили кончиком нити, дернув за которую можно распутать клубок, которым Правитель привязан к жизни… и к престолу.

Федеро посмотрел на слова вместе со мной и кивнул. Танцовщица стерла их.

— У тебя есть вопросы?

Я посмотрела на него.

— Объясни, что значит «разделенная», — попросила я. — Я не знаю такого слова в языке моей родины, как и слова «захваченная». Все остальное я, пожалуй, сумею передать на моем языке.

Федеро произнес какое-то слово на моем родном языке и заодно пояснил, что селистанский язык называется «селю».

— Это слово означает, что кто-то дает что-то кому-то без всякой платы и не требует вернуть.

— Да, подходит, — кивнула Танцовщица.

— Ну а «захваченная»… — Федеро ненадолго задумался и произнес новое слово на языке селю. — Оно означает, что кто-то взял себе слишком много. Например… забрал себе весь урожай… возможно, не от жадности, а по глупости.

— Хорошо, — кивнула я.

Танцовщица спросила:

— Ты запомнила все слова?

— Да.

— Прекрасно… — произнес Федеро дрожащим голосом. Я поняла, что его мутит от страха.

Я разделяла его чувства. Мой гнев куда-то исчез, и мне тоже стало тошно.

— Я готова, — солгала я.

Перед выходом мне предстояло еще одно последнее дело. Всю ночь, пока мы готовились к уходу, я мучилась страхами и тревогами. Я понимала, что почти все дела придется отложить, так как с ними я не справлюсь. Кроме одного.

— Федеро! — позвала я, когда он укладывал в мешок последние наши запасы.

— Что?

— Я хочу как-то отметить уход госпожи Тирей. Ты не знаешь, во что она верила в глубине своей души? Есть ли молитва или жертва, которую я могу ей принести?

Он, как обычно, смерил меня долгим задумчивым взглядом. Танцовщица, сидевшая у него за спиной, едва заметно кивнула мне — как кивала, когда я хорошо выполняла трудное упражнение, но не могла выразить свою похвалу словами.

— Не знаю, Зелёная, — не сразу ответил Федеро. — Не все жители Медных Холмов открыто соблюдают обряды… Особенно местные уроженцы.

— Смерть необходимо как-то пометить. Переход души — непростое дело. — Я прекрасно понимала, что в моем распоряжении нет ни буйвола, ни колокольчиков, ни небесных похорон. И все же судьба женщины-утки беспокоила меня. Мне хотелось хоть как-то облегчить ей переход.

— Есть один обряд; пожалуй, он символизирует подношение мертвым, — сказал Федеро. — Зажигают две свечи. Одну черную — в знак грехов и печалей покойного. Вторую белую — в знак их надежд и мечтаний. Иногда, если в том есть необходимость, сжигают изображение мертвого, но чаще бросают в огонь написанную на кусочке бумаги молитву или банкноту. Обычно все зависит от намерений того, кто совершает обряд. Говорят добрые слова, развеивают пепел по ветру и отпускают душу.

— Перед тем как мы отправимся в путь, мне понадобятся две свечи и немного бумаги.

Мы вышли перед рассветом, задолго до открытия склада. Кусок шелка, расшитый колокольчиками, я сунула в мешок вместе с остатками продуктов и нашими орудиями труда. Мы не могли скрыть наше пребывание на чердаке, но уносили с собой все улики, которые указывали на нас.

Мощеная мостовая была скользкой от утренней росы. Луна находилась в третьей четверти; ее закрывали рваные облака. Роса испарялась после восхода солнца, но на востоке, когда мы зашагали по улице, лишь едва забрезжил рассвет. Танцовщица подвела нас к торговому складу в конце улицы. Судя по всему, там хранились орудия для тяжелого физического труда. Однако мы нашли там и свечи — коробка со свечами стояла между громадной катушкой с намотанным на нее тросом и кипой тяжелых брезентовых покрышек.