Заплатки
Шрифт:
– Что за порода? Она у вас сеттер или лайка? – вежливо интересовался гость. – Может быть, колли?
– Общажная сторожевая! Ноги вытерли? – в ответ шумит вахтёрша. – Асфальт, думаю, с утра ещё не мытый!
Гость рассыпался в извинениях, спускался на несколько ступенек.
– Я к Борису и Людмиле, – он старательно втирал подошвами половичок в пол. – На свадьбу.
– Казни это египетские, а не свадьба! – всплеснула руками вахтёрша.
– Ниля! Не делай скандал! – звонко крикнула Софья Константиновна, видимо, не оставляя прежний спор. Она, при накрахмаленном воротничке и в шляпке на завитых кудрях, едва виднелась за вахтенным столом, заставленным чайником, чашками, сахарницей и клетчатой сумкой с жирными отметинами. – Девочка счастлива! У ней любовь!
– Любовь! До первого пересолённого супа такая любовь!
– Ниля, ты что наш дядя Сёма! – продолжала Софья Константиновна. – А дядю Сёму мечтали поймать все мужья нашего города. Но никто-таки не сумел… Дядя Сёма чуял неприятность почище любой борзой!
Нинель Марковна громко фыркнула.
– У тебя насморк? – спокойно спросила Софья Константиновна. – Выпей отвару… Баба Зина варила чудные отвары, все её три умерших мужа поклялись бы на кресте, что от зиночкиных лечебных трав тут же исчезают сопли, впрочем, вместе с запахами… Так, я о чём? О свадьбе! Ты, конечно, помнишь Ларочку Бадзен! Мудрейшая Нинель-Мессинг пророчила бедной девочке конфуз за конфузом, но Ларочка нянчит уже третьего бандита и отъелась до уважаемых размеров!
Нинель Марковна сложила руки на груди и открыла рот, но звонкие голоса не дали ей достойно ответить. В холл с лестницы высыпалась толпа. Толпа – нарядная, молодая, хохочущая – растворила в себе гостя, подхватила обеих женщин и взвизгивающую от восторга Августу. Расцеловала, заобнимала, затискала, пообещала жить в счастье и согласии. Какой-то шутник из толпы подзадорил друзей:
– Ура жениху! Качай Бориса!
Девушки завизжали. Четверо парней облепили весёлого, уже нетрезвого жениха, повалили на пол и вразнобой задёргали за ноги-руки.
– И раз! И два! И три!
Августа старательно облаивала это безобразие. Лаю звонко вторило эхо под высоким купольным потолком. Людмила стояла рядом, в пол наклона, напряжённо улыбалась. В светло-бежевом платье, наскоро ушитым по фигуре, с пятью розовыми гвоздиками в руках.
Тот же шутник крикнул:
– Такси! Такси у подъезда! Бросай жениха!
Жениха, конечно, не бросили. Поставили на ноги. Взлохмаченного, с поломанным цветком в нагрудном кармане пиджака. Людмила успела подхватить его под локоть.
И тут же толпа, галдя и толкаясь, просочилась за дверь, оставив густой запах шампанского, духов «Тет-а-тет» и одеколона «Саша».
Раскрасневшаяся Софья Константиновна поправила сбившуюся шляпку:
– Молодё-ё-ёжь!
Нинель Марковна строго оглядела отметины помады на собачьей морде и перевела взгляд на пол. Старый полустёртый линолеум блестел мокрыми пятнами и растоптанными лепестками.
– Скороспелки, – сказала она хмуро. – Только год знакомы…
– Заметь, невестино платье не скрывает пузико… – отозвалась Софья Константиновна. – Это простительно, но…Милочка моя, иметь жениха в костюме и не иметь туфли по размеру! Бедная девочка! На цыплячьих ножках самоварные утюги…
– Ну, а я о чём? Хотя руки у Бориса хорошие. Трудовые руки. А глаза такие, что ясно: себя любит. И бутылку. Куда же без неё, окаянной!
На минуту в холле стало тихо. Нинель Марковна копалась в клетчатой сумке-авоське. Августа нетерпеливо била хвостом по вязаной подстилке.
Наконец Софья Константиновна решилась:
– Ниля! Кстати, о любви! Ты заразилась случайно или тебе пирожок с любовной начинкой всучили на рынке? Объясни, что у тебя с этим поцом, сантехником!
Марковна уронила сумку. Внутри глухо звякнуло.
– Ишь, чего подумала, распутница! Я ещё в своём уме!
…ме-е-е! – передразнило эхо.
– Цыц! – погрозила ему Марковна и извлекла, наконец, из клетчатой котомки два свёртка. В том, что обёрнут махровым полотенцем, – котлетки для Августы, по рецепту мамы.
Мясной запах разлетелся по холлу, перебивая едкий запах одеколона.
И Нинель Марковне вспомнилась…
Мама.
Мама, уже полуслепая, тощенькая до синевы, старушка. Она так и потолстела после войны… Стряпает на кухоньке, где и двоим не развернуться. Котлетное шкворчание витает на подходе в квартиру, делая обветшалый подъезд теплее и уютнее.
– Ма! – кричит в кухню Нинель. Она пришла с института и в прихожей стряхивает с полусапожек снег. – У меня рук что-ли нет? Сготовлю сама!
– С носа в рот сама! – неизменно отвечала присказкой мама. – Из носа – кап, в рот – ам!
Память, память. Какие неисчерпаемые силы прячешь ты! А помнишь… Помнишь, ту новогоднюю ёлку из детства?
Заплатка третья. Новогодняя
Семилетняя Ниля знает, чего хочет. Уже и новогодние пожелания записала в тетрадку круглым неустоявшимся почерком.
Первое, заветное: чтобы фашисты умерли. Дописала «плохие фашисты». «Бывают ли хорошие?». Вдруг найдётся один, кого в Германии ждёт дочка.
Второе: пусть папа с фронта придёт. Тогда и мама перестанет плакать. Бабушка поднимется с дивана, где лежит с осени. Ниля кормит бабушку затирухой – жидкой бурдой на муке, поит хвойным настоем. Сама пьёт. Хоть и горько, но полезно, и от горячего в животе веселее. Лучше, чем ничего.
Третье желание: хлеба досыта.
На праздник мама принесёт с дежурства съестного и горький тюлений жир. Кастрюльку с собой взяла.
Запах тюленьего жира такой, что проветривали комнату, несмотря на мороз. Есть горький жир надо умеючи: зажмурившись и зажав пальцами нос. Зато бабушка после бурой тюри поднялась с дивана, вязала, как прежде, варежки для фронта. Терпеливо объясняла Ниле, как держать спицы, как одолеть непокорную «петельку», радовалась первому «самолучшему» в мире кривому шарфику. Потом бабуля снова слегла.
Главное, Нинель чувствовала, что сегодня особенный день.
Подарок готов: стих, что учила для солдат в лазарете. Для первоклассницы слова непонятные, но Нинель с табуретки отчеканит: «…Как шли бесконечные, злые дожди, Как кринки несли нам усталые женщины, Прижав, как детей, от дождя их к груди, – а под конец тихо, – Что, в бой провожая нас, русская женщина, по-русски три раза меня обняла».