Заплатки
Шрифт:
Она выдохнула, легко удивилась, как ровно бьётся сердце, предупредила:
– Зубы выбью.
Кабан нахмурился. Опустил глаза на её ощерившуюся улыбку и вдруг сник, будто спецовку сняли с гвоздя.
В том китайском кино герои двигались мягко, опасно, как дикие звери.
– Вологодские робята? – оскалилась Людмила вроде бы задумчиво. Вдруг засмеялась натужно, как кукла-болванчик. Плавно, будто невзначай, шагнула вперёд. – Воры и грабители! А вонючий Кабан угодил в капкан!
– Людк, ты чё? – пробормотал мужик, не сводя глаз с метлы в тоненькой девичьей руке. – Я, если чё, и жениться могу.
Людмила улыбнулась. Снова мягко, по-рысьи, шагнула вперёд. Приподняла метлу.
– Дура, я за молотком, – сплюнул Кабан. – Кому ты нужна! Тоща, как рыбья кость!
Выплюнул окурок и тут же достал из кармана пачку. Сигарета поддалась не сразу. Мужик смачно выругался.
– Ну! – прикрикнула Людмила. А внутри подначивало: «Дай только повод!». Пальцы, сжавшие метлу, заныли.
Кабан присовокупил. Сплюнул свежую сигарету, по дуге обошёл девушку, покосился на метлу и вышел. Хлопнул дверью так, что повалились неровно стоящие у стены деревянные лопаты.
Выронив метлу, Людмила осела на пол. Руки повисли плетьми. Сердце билось где-то в горле. Коленка тряслась мелко-мелко.
Она полна этим заводом, этой метлой, этой серостью по самую завязку, добавки не надо. Сами кушайте.
В каптерке надрывался чайник. А Василиса словно и не замечала густой пар. Непривычно тихая, она уткнулась в отпечатанный на машинке бумажный лист. Рядом лежал надорванный конверт с синей казённой печатью.
Людмила сняла чайник.
– Письмо вот принесли: двоюродная сеструха… земля ей пухом, – Василиса не поднимала глаз от письма. – Дочка у неё осталась, уже большенькая… Присмотреть некому, только соседка… Помню девчонку: мелкая, шустрая: моего хряка оседлала, а тот как припустил по деревне! С забора девочку снимали, Жанну эту… К себе взять? Кровь не водица, пригодится умыться. Как ты дума… – Василиса подняла задумчивый взгляд на Людмилу и охнула. – Ой, что с тобой? Лицо белое, как минтай в столовке!
Людмила опустилась за стол, провела ладонью по вытертой клеёнке. Пальцы уже не дрожали.
– Моё настоящее имя Люция, – непонятно почему сказала она.
– Это ж за что тебя? – Василиса сунула письмо в карман рабочего халата. – Родители не любили?
– Обожали… Папа на заводе самолёты собирал и космосом грезил… «Дочь! Скуку прочь! Полетим на Сириус! Кашу доедай, а то в небесный поезд не пустят!»
А мама на пианино… Я кукол кормила и укладывала их спать под Баха и Прокофьева с Дунаевским. Родители замыслили соединить Людвиг да Циолковский. Вот и получилась Люция.
– Дела! – сверкнула зубами Василиса. – Была у нас в деревне бабка Пульхерия. Да её товарки Полухерией называли!
– Знаешь, была такая святая Люция. Давно, в Сиракузах. Ей вырвали глаза…
– Слава Советам, сейчас другие времена!
– Бабушка всё таки настояла на имени Людмила… Уйду я, Василиса! Завтра же уйду! В училище. На углу Воскресенской и Ленина, знаешь? Там требуются… объявление на столбе. Выучусь детишек учить.
– И то дело! – Василиса бестолково задвигала чашкой с торчащим хвостиком чайного пакетика. Потом выпалила:
– Я бы в стюардессу пошла! Чтоб причёска и на шее прозрачный шарфик. Пилот такой весь брюнет. Улыбка. Фуражка. «Полетаем, – спрашивает, – Василиса Викторовна?». А я серьёзная, жуть: «Проходите в кресло, командир. К полёту готовы!».
Василиса опустила глаза. Пальцы теребят пачку печенья «Столичное».
– Только бабка всё болеет, а Юрка… Вчера оболтусу пиджак и ручки-тетради купила. А ты спроси, сколько денег оставила спекулянтам! Теперь вот Жанка эта… Да пусть её приезжает, угол найдём. Чего девке в деревне пропадать!
– Хорошая ты, Василиса, – растягивая губы в улыбке, Людмила почувствовала кровь на губе. – Своди сына в кино с китайцами.
– Чего там?
– Смешно.
– Билет, поди, буханку хлеба стоит, – вздыхает Василиса.
Длинный гудок гудит конец обеда.
С завода Людмила ушла. Не сразу, конечно. Под причитания Василисы: «Без денег девка, да совсем сирота» – отработала положенные две недели, прошаркала метлой под «вологодских ребят». Покрикивала на обладателей тяжёлых грязных сапог, поднимала глаза от трещин на асфальте. Гоняла ворон. И улыбалась.
Заплатка вторая. Романтичная
Дали Людмиле комнату в женском общежитии по улице Первомайской. Хорошая комната. Три на четыре метра, пружинная кровать, на обоях вырезки белозубых мужчин из модных журналов, а в окно лезет настойчивыми ветвями липа. Чего ещё для счастья надо? В один заход перевезла своё богатое хозяйство – рюкзачок да дерматиновый пузатый чемоданчик.
К тому же здание общежития – дореволюционное, с лепниной, с толстыми стенами и стойким запахом кипяченых тряпок. Открывайте тяжёлую украшенную бронзовыми бляшками дверь и поднимайтесь по стёртым ступеням. В холле обязательно наткнётесь на мешанину из вязаных кофт, шарфов и безрукавки с карманами.
Это Нинель Марковна – бессменный и незыблемый вахтер общежития. Женщина потеряла в далёкую молодость мужа, Броню, Бронислава, поэтому закрывала глаза на попытки проскользнуть мимо неё гостей мужского пола.
Бывало, окинет взглядом щуплую мальчишечью фигуру и кивнёт:
– До девяти! Ишь, детки-конфетки, женишки-лопушки!
Иному же грудью перекрывала вход на этажи:
– Ты пьёшь вино, твои нечисты ночи,
Что наяву, не знаешь, что во сне!
Ухажёр нервно шарахался от громкого гласа вахтёрши.
– Не пущу, и точка! – и эхо отскакивало от высокого куполообразного потолка. – Ещё «спасибо» скажешь, девка. Не Броня он, и ног твоих он не достоин лебезать!
…ать! …ать! – хихикало эхо.
Не помогали ни угрозы, ни подношения в виде ромашек и дешевого вина. Но потом, когда обманутая и брошенная Галочка, Ниночка или Любочка рыдала в вязаную безрукавку с карманами, Марковна приглушала бас:
– Ну-ну, ты девка удачливая: встретишь ещё своего Бронислава.
Я свободна, ты свободна!