Чтение онлайн

«Мог, — сказала себе Надежда, подумав. — Он очень жалел Элю и ту малышку, от которой собиралась отказываться Натэлла».

Такие вещи должны делаться официально, это верно, но все же, так можно было избежать многих сложностей. Эля его уговорила. Очевидно, когда ее дочка умерла, она пришла в такое отчаяние, что врач опасался за ее рассудок. Вот и пошел на преступление. Отделение у них было маленькое, никто и не узнал.

«Стоп, Надежда, опять тебя заносит!»

Ведь за детьми-то смотрит сестра, а не врач. Сестра-то обязательно бы заметила, когда ребенка подменили. И если доктор действовал из гуманных соображений, ни во что другое Надежда не поверит, то шуструю сестричку Клавочку можно было уговорить только иным способом. И каким же?

Надежда вздохнула. Как бы ей пригодился сейчас ее знакомый частный сыщик, как он сейчас называется — Анатолий Иванович? Он помог бы ей гипнозом. При мысли о гипнотизере Надежда ощутила какое-то непонятное чувство. Ей казалось, что чьи-то сильные руки мягко, но настойчиво подталкивают ее куда-то. Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

И вот уже опять она идет по длинному больничному коридору, опять ей двадцать два года, и опять нужно на детское отделение. Туда посторонних не пускают, но Надежде обязательно нужно поговорить с детской сестрой. Врачи отказались ее выписать раньше времени, муж уезжал в командировку, и ему обещали показать дочку. Надежда тихонько открыла дверь. Дальше был узенький коридорчик, с одной стороны отгороженный стеклянной стеной. Там рядами стояли маленькие детские кроватки. Было очень тихо — малыши спали. В конце коридорчика находилась сестринская — маленькая комнатка, где сестры переодевались и пили чай. Надежда заглянула туда и, никого не увидев, прошла за шкаф, которым комнатка была перегорожена на две неравные половины.

Сестричка Клава сидела за столом и внимательно себя рассматривала в зеркало. Услышав шаги, она мгновенно вынула шпильки из высоко заколотых волос. При повороте ее головы из зеркала Надежде в лицо блеснул солнечный зайчик. Клава рявкнула сердито, что посторонним тут не положено и чтобы Надежда подождала в коридоре. Потом Надежда отвлеклась разговорами о ребенке и все забыла. Но теперь…

Золото и драгоценности в роддоме носить не полагалось. Сестра в приемном покое сразу же предупреждала, чтобы отдали часы и кольца мужьям. Но Эле Новицкой стало плохо в трамвае, и ее привезли в роддом на «скорой». Часов у нее не было, но обручальное кольцо и бриллиантовые серьги были при ней в палате. Старшая сестра отказалась взять их и запереть в сейф, ключ от которого мог взять кто угодно, он висел в ординаторской на гвоздике:

— Еще пропадет, а я потом отвечай!

Так Эля и ходила в серьгах. Бриллиантики были маленькие, но чистой воды и поразительно блестели. А потом серьги исчезли, Эля сказала, что отдала их мужу.

— А кольцо почему не отдала? — спросила неугомонная Люба.

— Не снимается, — коротко ответила Эля.

А на следующий день Надежда заметила в зеркале тот странный блик. Господи, ведь все лежало на поверхности! Будь она тогда хоть капельку сообразительнее и не так увлечена своим материнством, она бы сумела узнать правду. А с другой стороны, зачем ей было тогда знать, что Эля уговорила доктора подменить ребенка и подарила Клаве свои бриллиантовые серьги, чтобы та сохранила тайну? Клавдия, как всякая женщина на ее месте, не удержалась, чтобы не примерить серьги сразу же, в этот момент Надежда ее и застала. Теперь все встало на свои места. Но как это поможет раскрыть тайну?

Натэлла каким-то образом узнала, что ее дочь жива и принялась мстить? Но почему им? Они-то тут при чем? Ну, допустим, Клава причастна, это понятно, она знала, что ребенок Эле не родной… Вот, вот, это самое! Убийца думает, что они все могли знать, что ребенок у Эли не родной! Или то, что у Натэллы в свое время был ребенок, и что он не умер. Если бы Эля была жива, подозрения пали б на Элю, можно было бы посчитать, что это она устраняет свидетелей. Но Эля умерла два года назад. И к Натэлле идти не с чем. Кроме сомнительных умозаключений у Надежды за душой ничего нет.

— Надя, очнись! Приехали уже! — Это Вера трясла ее за плечо.

На вокзале они наскоро простились и поехали по домам, волнуясь, что их там ждет.

Вера нажала кнопку звонка у парадной. Дверь открылась, и охранник против обыкновения не кивнул ей молча, а сделал шаг навстречу. Но прежде чем он открыл рот, Вера уже услыхала из дежурки лай Мака. Открылась дверь, и Мак вылетел ей навстречу. Он положил лапы ей на пальто и заскулил как щенок.

— Что случилось? Тише, Маклай, тише. Я уже здесь, все в порядке.

Однако выяснилось, что все далеко не в порядке. Охранник сообщил Вере, что вчера во второй половине дня после ее отъезда пес жутко выл. Не знали что делать, дверь на звонки никто не открывал. К вечеру пришла ее дочь и обнаружила отца лежащим в коридоре без сознания. Врачи установили обширный инфаркт, и сейчас он лежит во 2-й Городской больнице в реанимации. А собака боится одна в квартире оставаться, очень скулит, вот он и взял ее пока и гулять вывел ненадолго. Вера заметалась было, хотела оставить Мака и ехать в больницу, но охранник сказал, что звонила Ирина и сказала, что к отцу все равно никого не пускают, и что если она, Вера, вернется, то чтобы ехала в больницу утром поговорить с врачом.

Наутро Вера спозаранку уже стояла у дверей реанимационной палаты 2-й Городской больницы. Врачей пока не было, и она быстро сумела договориться с сестрами, чтобы ее пустили ненадолго в реанимацию только взглянуть. Муж лежал на спине, закрыв глаза. Лицо его было бледно, с каким-то желтоватым отливом. Нос заострился и казался удивительно длинным. Странно, раньше она никогда не замечала, что у него длинный нос. О чем она думает в такую минуту, одернула себя Вера, ведь он умирает. Она вспомнила, как тридцать лет назад она вот так же вошла в палату, где лежала бабушка. Бабушка была очень бодрым человеком, болела редко, никогда не жаловалась. Она слегла за месяц до смерти. Вера помнит, как она вошла тогда в палату и вдруг увидела, что бабушка сегодня умрет. Правду говорят, печать смерти. Бабушка лежала, глядя в потолок невидящими глазами, и действительно, к ночи умерла.

— Витя! — шепотом позвала Вера. — Ты меня слышишь?

Он открыл глаза, но в них ничего не отразилось.

— Пожалуйста, выйдите, — вбежала сестричка, — мне от врача попадет!

Вера вышла и прислонилась к подоконнику в конце коридора, ноги ее не держали.

«Он умирает! — стучало у нее в мозгу. — Он умрет, и я ничего не смогу сделать, никогда не смогу ему объяснить, что тогда, в ту нашу последнюю встречу, я была не в себе, что я вовсе не желала ему смерти».

Что с ней случилось? Как она смогла его бросить в таком состоянии? Почему она не разглядела, что он смертельно болен? И ведь она видела, что ему плохо, видела, но в слепом гневе отогнала от себя эту мысль, и ее муж, с которым они прожили без малого тридцать лет, отец ее детей, валялся при смерти в коридоре на полу, пока не пришла Ирина. А если бы она вообще не пришла? И это не важно, что он обидел ее, обидел навсегда, незаслуженно. Ведь она, Вера, и постороннего человека не оставила бы в таком состоянии, ведь мимо бездомной собаки бы не прошла! Ведь речь сейчас не о нем, он умирает, а что случилось с ней, с Верой, как же она могла…

Вера провела там на подоконнике несколько часов, самых ужасных в ее жизни. Наконец к ней подошел врач и сказал, что он, конечно, ничего определенного сказать не может, что один инфаркт ее муж пережил, а второй может последовать и через двадцать лет, и через пять, и, не дай Бог, завтра. Поэтому берегите силы, сказал врач, они вам скоро очень понадобятся, когда мы переведем его из реанимации в палату. Доктор посмотрел на нее повнимательнее и добавил:

— Я так понимаю, вы женщина обеспеченная и, конечно, оплатите отдельную палату для вашего мужа.