Вурди
Шрифт:
— Ага, — снова сказал Гвирнус («Ударит? нет?»); он наклонился, будто для того, чтобы поставить на землю кувшинчик со старухиным зельем. Не торопясь, выдерживая продолжительную паузу, поставил. «Самое время», — подумал он и не ошибся.
— Уб-бью! — визгливо крикнул Слюнявый, но еще раньше, чем первый звук успел сорваться с его толстых, мясистых губ, Гвирнус внезапно упал набок и, выбросив вперед ноги, с силой подсек Слюнявого, который, громко охнув, рухнул в траву. Минутного замешательства остальных вполне хватило, чтобы быстро откатиться в сторону, вскочить на ноги — уже с охотничьим ножом в руках — и встать спиной к забору между густым кустом шиповника и большим валуном, так что теперь Гвирнус был надежно защищен с трех сторон.
— Ну. — Нелюдим тяжело дышал, поглядывая то на стоявший посреди дороги кувшинчик («Только бы не наступил кто»), то на озадаченное лицо вывалявшегося в пыли Слюнявого. Охотники нападать не спешили. Гвирнус снова торопливо оглядел улицу, но та была пуста: те двое, что шли на помощь нападавшим, исчезли. За спиной у Гвирнуса затрещали кусты, и тут же яростно залаяла собака. Раздались испуганные крики.
«Не знаешь — не лезь».
— Ну, — повторил Гвирнус и тут же резко отскочил вправо, брошенный Слюнявым нож едва не рассек ему щеку. — Неплохо, — сказал нелюдим. — Теперь твоя очередь, Гилд.
— Дур-рак! — выругал Слюнявого третий охотник.
— Вот именно, — подтвердил Гвирнус, вытаскивая застрявший в досках нож. — Теперь нас двое на двое, если считать по ножам. Нечестно, да? Лови!
Бросок, и третий со стоном осел вниз.
— Ты убил его, ты! — заорал как полоумный Слюнявый, бросаясь вперед.
Гвирнус встретил его сокрушительным ударом в челюсть и, откидывая моментально обмякшее тело, крикнул:
— Ну же, Гилд!
Тот остался на месте.
— Боишься? — Гвирнус шагнул на дорогу.
— Нет. — Голос бывшего приятеля звучал не слишком уверенно.
— Так что же я вам сделал, а? — наступал нелюдим.
— Не ты — Ай-я, — пятился охотник.
— Мол, колдунья она, да?
— Да. И хворь-то… Ее рук дело.
— Вот, значит, как. Меня, значит, убить. А ее?
— Сжечь, — криво усмехнулся Гилд, — колдунья как-никак. — Он вдруг отвел глаза и прошептал еле слышно: — Ты можешь убить меня, Гвирнус. Только, гляди, не опоздай…
Тратить время попусту нелюдим не стал.
Глядя на спину бегущего к дому Гвирнуса, бледный как смерть охотник сплюнул себе под ноги и буркнул уж невесть кому:
— Дурак!
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Удар ногой. В живот. Как тогда. Илка. Пьяная. Злая. (А как же ей не быть злой, если она, Ай-я…)
— Ох, — Ай-ю согнуло пополам, — эх, — выгнуло с такой силой, что она едва не свалилась с постели. Сознание медленно возвращалось. Жарко. Очень жарко.
Ослабевшими руками Ай-я откинула ненужное одеяло. Очень жарко.
Пот жег глаза. Она зло рванула ворот прилипшей к телу ночной рубахи. (О! Как тяжело дышать!) С таким же удовольствием (и злостью) она сорвала бы облепивший ее своими липкими объятиями дом (почему здесь все будто в дымке, почему так слезятся глаза? Почему вдруг в комнате так темно?).
Ай-я с трудом повернула тяжелую голову, осмотрелась.
«Дым. Это дым, — внезапно поняла она, — что там рассказывал Гвирнус? О пожаре? Где? В лесу? Неужто теперь горит и Поселок?»
Горит. Надо бежать. Превозмогая боль, она поднялась с постели. Клубы дыма обволакивали сейчас особенно хрупкое (вот-вот рассыплется на части) тело. Почти чужое. Забивались в ноздри. На мгновение дым будто осел вниз, и Ай-я увидела пробежавшую вдоль стены белую струйку. Пошатываясь от боли внизу живота, с гулко бьющимся сердцем, Ай-я ковыляла к двери.
Шаг.
Другой.
Третий.
Нет, не дойти.
Она облокотилась о стену (каждое движение давалось с неимоверным трудом). Ну же. Оставалось протянуть руку и толкнуть тяжелую дубовую дверь, но сил уже не было; ноги Ай-и подгибались, в затуманенном сознании то вспыхивали, то снова гасли разноцветные огоньки. Она попыталась поднять руку — та не слушалась, повиснув плетью, лишь пальцы сжимались в кулаки и разжимались вновь в такт рвущемуся на части (так казалось Ай-е) животу.
— Не могу! — шептала она с ужасом, превозмогая новую волну боли и страха. Ай-я присела на корточки, уговаривая не себя — его:
— Милый, потерпи…
Потом медленно, из последних сил поднялась и тяжело навалилась на спасительную дверь, ожидая, что та распахнется и выпустит ее наружу.
Однако дверь не распахнулась.
«Заперта. Снаружи», — почему-то ничуть не удивилась Ай-я. Будто знала: так оно и будет. Впрочем, удивляться не было ни времени, ни сил.
Вдоль стены, стиснув зубы, Ай-я двинулась к окну. Языки пламени (почему-то белые, как редкий в здешних местах снег) уже вовсю ползали по потолку. Ай-я едва сдерживала приступ рвоты. Наполненная едким дымом грудь хрипела, как рваные кузнечные мехи.
— Гвир! — слабо простонала Ай-я.
К окну уже было не подойти: там полыхал огонь.
Почему?
За что?
Разум отказывался что-либо понимать. И только одна мысль молоточками выстукивала в висках:
— Ведь это не ты? Правда, Гвир?
Хижина горела, но разгоралась медленно, будто нехотя, отчаянно дымя, — черные клубы поднимались вверх, заволакивая небо. Хорошо горел лишь принесенный рыболовами хворост: он весело и озорно потрескивал, разбрасывая ярко-оранжевую капель огня и целые тучи пепла, которые легкий ветерок тут же торопился разнести по двору.
— Странно как-то горит, видишь?
Питер выглядел довольным. Рух, напротив, с испугом наблюдал за происходящим, медленно отступая к калитке. Он нервно теребил пальцами прыщавый подбородок, тихо приговаривая: