Чтение онлайн

В марте 1938 года в Галилее, недалеко от Рош Пины, арабы совершили жестокий теракт. Напали на машину, убили 6 человек, в том числе трех женщин. Одну из них — молоденькую девушку — изнасиловали, затем изрубили на части. Правда, при этом погибли и четверо из нападавших арабов: случайно подъехала полицейская бронемашина.

Терпение у трех молодых ребят-бейтаровцев лопнуло. Они попытались напасть на арабский автобус. Попытка не удалась. Арабы не пострадали, а английская полиция быстро нашла участников нападения. К тому времени англичанам уже пришлось вздернуть десятки арабов, и они искали для этого мероприятия еврея, чтобы показать свою беспристрастность. И вот нашли. Ребят приговорили к смерти. Но одного потом посчитали слишком юным, другого — невменяемым. На казнь отправили одного Шломо Бен-Йосефа. Поднялся по этому поводу большой шум. Шломо идеально подходил для фигуры мученика. Никого не убил, молод. А главное, держался и на суде, и в заключении, и во время казни очень мужественно. Его пытались спасти многие. Даже польское правительство заявило протест. Жаботинский делал все возможное в Лондоне. А в Варшаве еврейская молодежь била стекла в британском посольстве. И раввины, и британские священники слали прошения о помиловании. А он не просил. Наоборот, открыто призывал следовать его примеру. В дни перед казнью к нему пускали посетителей. Говоря с ними, он вспоминал слова из гимна «Бейтара»: «Умереть или взойти на вершину». Умереть выпало ему. Им — придется покорять вершину. В протестах участвовали британские парламентарии: Веджвуд, Эмери. Один из них, Леопольд Эмери, предупреждал и повторил свое предупреждение в 1939 году: «Евреи Палестины — не беспомощное меньшинство, как в Германии. Эти люди не будут пассивно наблюдать, как возрожденная ими земля переходит в руки террористов муфтия». Все было тщетно. Даже просьбу его матери отложить немного казнь, чтобы она смогла приехать проститься с сыном, — не уважили. В июне 1938 года Шломо казнили. Исполняя последнюю волю приговоренного к смерти, ему разрешили взойти на эшафот в форменной рубашке «Бейтара». К тому времени все евреи уже сочувствовали ему. Еврейское население страны погрузилось в траур. В заявлении «Эцель» говорилось, что он «не умел воевать, но сумел геройски умереть». Что он — «первая жертва борьбы за освобождение евреев от чужеземной власти».

После этой трагедии Жаботинский выступил уже против «хавлаги» («сдержанности»). Два следующих месяца, июль и август 1938 года, были для арабов очень страшными. И раньше случалось, что евреи кого-то из них убивали в отместку за теракты. Но это шло более или менее по принципу «око за око, зуб за зуб». В целом евреев погибало от терактов больше, чем арабов. Случалось изредка, что арабы захватывали каких-нибудь евреев живыми, но казнили по приговору своих судов, хотя в основном убивали на месте. И казалось, добились арабы определенных результатов. Но теперь все разом изменилось.

Еврейский террор, начатый «Эцель» по-крупному, был куда страшней арабского. Теперь за еврейское «око» или «зуб» платить приходилось дорого. «Малые» теракты с убийством считанных арабов тоже происходили, но их перестали замечать. Страшные бомбы, замаскированные под молочные бидоны или жестянки с маслинами, рвавшиеся на арабских рынках в Хайфе, Иерусалиме, Яффо, собирали невиданную кровавую жатву. В июле погибло не менее 140 арабов и много больше было ранено. В августе — меньше: несколько десятков убитых и раненых — арабы стали осторожнее. Потом наступило недолгое затишье. Но даже в эти грозные месяцы еврейские теракты проводились только в ответ на арабские, как и раньше. Однако били теперь сильнее. До сих пор идет спор об этом терроре. Конечно, погибали и невиновные. Более того, считается, что взрывы в относительно спокойной до этого Хайфе сильно обострили положение в городе. Но, с другой стороны, Жаботинский заявил на массовом митинге в Варшаве в начале августа: «В то время как арабы свободно и без страха передвигались по стране, евреи путешествовали только под конвоем, под защитой британских солдат. Постепенно у евреев возникло чувство бессилия, и у обеих общин — ощущение арабского господства. В Иерусалиме, в Старом городе, где часто происходили убийства евреев, начался еврейский исход… В предыдущие два года — 5 из 7 тысяч евреев покинули Старый город. Возникла странная ситуация… Все запрещено евреям и разрешено арабам… Еврея можно сравнить со смертельно напуганной мышью, в то время как араб всюду чувствует себя дома». В июле и августе 1938 года арабы явно перестали чувствовать себя спокойно.

Понятно, что англичанам еврейский террор не понравился. Начались аресты. Но, кроме Шварца, никого не удавалось схватить на месте преступления. А еще больше это не понравилось социалистам на Земле Израильской. Жаботинский говорил по этому поводу: «К счастью для нас, не каждый верит в святость „хавлаги“. И даже те, кто пишет о ее святости, даже они в нее не верят. Они притворяются из дипломатии. Каждый еврей открывает утреннюю газету в надежде прочесть что-нибудь о новом нарушении „хавлаги“. И если кто-нибудь скажет вам, что он за „хавлагу“, то скажите ему, чтобы он это рассказал своей бабушке».

Справедливости ради, однако, надо сказать, что как раз летом 1938 года «Хагана» добилась нового успеха в налаживании военного сотрудничества с англичанами, конкретно — с Вингейтом, о чем — ниже. И там, конечно, не хотели ставить все под угрозу. Но я думаю, что еще важнее была ярость социалистических лидеров по поводу «ревизионистов», о которых мало было слышно последнее время на Земле Израильской и которые вдруг выступили на первый план. Вновь обрушились на «ревизионистов» все проклятия. Но пошли и дальше — пригрозили физическими мерами воздействия. Сделано это было в самой «официальной» манере. Элиягу Голомб, один из виднейших руководителей «Хаганы», позвонил Жаботинскому в Лондон и потребовал, чтобы он прекратил теракты. Жаботинский сказал, что он не контролирует «Эцель», что было правдой лишь отчасти. Ему пригрозили гражданской войной. Жаботинский вскоре после этого на митинге в Варшаве заметил, что если его сторонников на Земле Израильской — меньшинство, то в Польше они вовсе не меньшинство, поэтому лучше не грозить. В общем-то, и «Хагана» войны не хотела. Начались переговоры. Создали общий комитет — по два человека от «Хаганы» и «Эцеля» — и пришли к договоренности, что ответные акции на арабский террор будут координироваться. Но Бен-Гурион сорвал соглашение: он не мог позволить, чтобы «Хагана» и «Эцель» стали равноправны. Временное затишье все равно наступило: осенью 1938 года события приняли такой оборот, что вопрос о терроре временно отошел на второй план.

Когда осенью 1937 года произошло резкое обострение обстановки на Земле Израильской, Вингейт понял, что теперь недостаточно сидеть за столом и передавать евреям информацию, не предназначенную для них. Наступило время действия. К тому времени он уже прилично знал иврит, познакомился с местной сионистской верхушкой. Вингейт обратился к своему начальству с просьбой дать ему возможность изучить характер деятельности банд — он ведь был офицером разведки. Разрешение от британского начальства было получено. Вингейт получил также от Голомба рекомендательное письмо к членам «Хаганы». И вот, в своем маленьком автомобиле, иногда в сопровождении сержанта, иногда один, а большей частью пешком и без всякого сопровождения, он исходил и изъездил мятежные районы. Побывал, в частности, в Тират Цви и в Ханите.

В Ханиту он попал в самое драматическое время — вскоре после ее основания. Он явился туда пешком, увешанный оружием, с Библией и иврит-английским словарем, без которого пока еще не мог обходиться. И сказал защитникам Ханиты: «Почему вы сидите внутри, почему не выходите? Эти укрепления ничего не стоят! Мы должны выйти навстречу врагу! Ударить по арабам…» Вообще, он забирался буквально к черту в пасть. По ночам, затаившись на берегу Иордана, поскольку приборов ночного видения еще не было, он слушал, как переходят реку караваны верблюдов, везущие оружие для арабов (в том числе и тайно присланное немцами), а потом жаловался, что «чертовы лягушки» опять мешали слушать! В общем-то, наверное, было не труднее, чем в Судане. Итогом всей этой разведывательной деятельности был меморандум, отправленный британскому командованию. В меморандуме Вингейт настаивал на создании подвижных отрядов, способных атаковать банды ночью там, где арабы чувствуют себя в безопасности. Вингейт указывал, что эти отряды должны опираться только на еврейские поселения. Особенно на расположенные в опасной местности поселения типа «стена и башня», а не на английские лагеря и форты.

Дело в том, что у англичан тогда служило много арабов. В то время, в 1938 году, толку от них никакого не было — только вред. Это было ясно и невоенным людям. Кстати, и «Таймс» об этом писала. Может, и не все арабские полицейские вели двойную игру, но и таких было достаточно: они оповещали обо всем людей муфтия, и пропадал эффект внезапности. Избавиться от арабов считалось нецелесообразным: англичане старались показать, что они не оказывают евреям односторонней поддержки, а ведь еврейской охраны было много. И Вингейт указывал на то, что в еврейских поселениях нет этих агентов муфтия. В дальнейшем он никогда не использовал арабских отрядов в операциях. Неизвестно, как восприняли бы идеи Вингейта, если бы не особое обстоятельство: английские войска, действовавшие традиционными методами, неожиданно потерпели фиаско в важном деле.

Теперь время вспомнить о нефтепроводе, по которому нефть шла с севера Ирака в Хайфу (см. главу 51). К тому времени он уже действовал, и Хайфа, среди прочего, считалась важной базой английского военного флота. С 1942 года она будет главной базой в восточном Средиземноморье. (И в районе Хайфы в это время на море и воздухе будут происходить драматические события. Но они за пределами моего повествования.)

И вот этот-то нефтепровод стал любимым объектом арабских диверсий. Трубы были вкопаны в землю на метр, и добраться до них не составляло труда. Был там участок километров в 20, расположенный в совсем дикой местности, которая ночью полностью переходила под контроль арабов. Они дорывались до трубы, простреливали ее, потом поджигали вытекающую нефть. Поднимался огромный столб пламени, видный не только из Хайфы, а даже за Иорданом. Приходилось перекрывать подачу нефти, останавливались насосы на станции в Заиорданье. Днем нефтепровод ремонтировали под армейской охраной. А ближайшей ночью, максимум через 2–3 суток, все повторялось.