Версты
Шрифт:
II временами (не часто, не тгбПеаид, скажу еще разъ — а р*д-ко, очень р'вдко), когда душ* удастся проснуться отъ самоочевидно-стей разума, она уб*ждается, что она — хретто^ ио^аа; (ргзез^апглопз 8ог11з,какъ перевелъ Марсплш Фичппо) — что ее ждетъ иное назна-чеше, ч*мъ думаютъ вс*. Она рождена не загвмъ, чтобъ «покоряться». Покорности и возвелпчеше покорностей есть результатъ нав*ян-ныхъ с вышечаръ. Плотину, который и самъ не разъ восиввалъ покорности, иногда начпнаетъ казаться, что столь опороченное имъ «дерзновеше» —? тйу* есть высппй даръ боговъ. На земл* су-щесствуютъ законы. Земные властители — и помазанники цари и тираны узурпаторы — они вс* приказываютъ и превыше всего пенять повиповеше. На земл* иначе нельзя. На земл* законы — и законы прпроды и законы общежнпя — суть услов1я возможности че-ло'в*ческаго существовашя. Но «въ начал*» — законовъ не было, за-конъ «пришелъ поел*». И въ конц* законовъ не будетъ. Богъ ничего отъ людей не требуетъ, Богъ только одаряеть. II въ Его царств*, въ томъ царств*, о которомъ въ порывахъ вдохновешя поетъ намъ Плотинъ, слово «принужден1е» теряетъ всякШ смыслъ. Тамъ, за вратами, охраняемыми ангеломъ съ огненнымъ мечемъ, даже истина, которая, по нашему, им*етъ безспорн*шшя права требовать себ* повиноветя — и она откажется принуждать кого бы то ни было и радостно при-знаетъ, на ряду съ собой, истину, ей противуположную. Тамъ и жалкая черепаха, которой зд*сь полагалось либо свернуть съ дороги, либо быть раздавленной, не свернетъ съ дороги, и не будетъ раздавленной.
Л. ШЕСТОВЪ
Тамъ будугъ реальныя чудеса боговъ, а не идеалыгыя чудеса Сократа и Эпиктета. Тамъ будеть и Творецъ реалышхъ земныхъ чудесъ, тотъ «Единый», который наъелъ сонъ и опйи-внеше на людей и заворожить ихъ самоочевпдностями разума. Къ нему, къ этому Единому, создавшему нашъ дивный видимый мхръ, и обращается душа Плотина въ р'Ьдшя мгновешя вдохновешя и подъема. Тогда видитъ онъ, что на новыхъ, невт>домыхъ доселт. людямъ вътахъ. скорбь 1ова и въ са-момъ дт>лъ- перев'Ьшпваегъ тяжелый песокъ морской, тогда р'Бчи его становятся «неистовыми», въ философ* рождается псалмопввепъ: —
уиу/1 ротон яр&( шулуч.
Парижъ. Май 1924 г.
Л. Шсетовъ
МУЗЫКА СТРАВИНСКОГО
1
Демон скуки овладел современной музыкой. То что мы привыкли называть на протяжении последних 10-15 лет «модернизмом» — в действительности оказалось опустошением музыкального искусства. Это беспочвенное словечко стало клеймом распада. Веселая разнузданность развивалась параллельно деформации музыкального творчества. В последние годы дошло уже до полной анархии, п — как всякая анархия — она обернулась на всех прежде всего прочего ужасающей скукой.
Исполинский паук сидит в современном концертном зале и держит в паутине скуки слушателя и исполнителя. Францусская музыка —? непрерывная борьба со скукой, немецкая обречена скуке п покорилась этому. Стравинский преображает концертный зал и вызывает активное к себе отношение. Наша эпоха в музыке проходит под знаком этого артиста. Он в числе тех немногих, кто в разных областях действенно выражают высший качественный смысл современности. В смысле формальном — Стравинский — сегодня прежде всего — призыв к порядку. Властный окрик среди распада, в котором музыка пребывает. Он диктатор, но по существу — его диктатура есть символ живого сознания. Догматика нового и подлинно современного мироощущения.
Мировосприятие, на котором возникло искусство прошлого столетия, ушло. Новое рождается на смену с огромным трудом. Девятнадцатый век был веком трудным и вся первая четверть двадцатого ушла на преодоление его. В музыке, там где держатся еще традиции недавнего времени — растерянность и беспочвенность. Либо вялое изживание уже свершенного опыта, либо честный самообман. Декадентствующш модернизм все еще со щитом новаторства и «дерзновенья во что бы то ни стало», — но он уже больше никого не искушает. Еще недавно прельщавший чарами ^иа8^ чистой эс-
тетпкн, сегодня стал он едва-ли не самой вульгарной ценностью художественного рынка.
У тех, кто творит живой опыт наших дней — пафос переживания явно сменяется пафосом сознания. В коллизии этих двух сил рождается новый стиль. С одной стороны — новая готика; понимаю под этим отнюдь не средневековый стиль, а стремление к выразительности, которое становится самоцелью, проявляясь через сферу личности, суб'ективизма, случайности и незакономерности. Это все тот же, но подновленный индивидуализм (прямая, атавистическая связь с 19 стол.), и его естественное следствие — предельно выраженный экспрессионизм. С другой стороны мышление геометрическое (чисто музыкальное), истинным выражением которого является пластический реализм. Точнее: чувствование неоромантическое, т. е. революционное преодолевается сознанием классическим пли религиозным.
Эти две идеологии, основные для наших дней, — полярны. Они друг друга исключают. Первый путь всегда эгоцентричен, — в узком или широком смысле — безразлично. Он связан фатально с временем только «календарным» и ведет лишь к самоутверждению, массовому или индивидуальному — безразлично. Второй путь — теоцентричен. Он ведет к утверждению незыблемого и к единству. Его смысл в выходе из «календарного» времени в концепцию времени музыкального. Стравинский существует в этой сфере. Он восстанавливает утраченное равновесие — формальное и духовное — и вводит непосредственно в музыкальную сущность мира. Его искусство в этом смысле одноприродно Баху, Палестрине, Моцарту, Глин-Ев. Равновесие, им достигаемое, создает поразительную VI 1аШо его произведений. Животворящая, солнечная сила, данная нам в музыке Стравинского, его непостижимый, беспощадный оптпмпзм, звучат для нас раскрытием смысла нашего времени.
На его искусстве нет трагических теней. В устойчивом оптимизме, единстве и целостности, столь редких качествах для искусства нашей эпохи — исключительная ценность Сравинского. Он свободен от раздвоенности и шатаний, доставшихся нам в наследие от прошлого века.
Стравинский отвечает духу современного строительства, страстному порыву к прочности, простоте и непоколебимым основам. Он очень прочен, он тверже всего, что создавалось в музыкальном искусстве с очень давних времен. Техника его так же точна, как
УХ
?от »и ^ аи^*^ 7*%
г.Ж
МУ)ЫКЛ СТРАВИНСКОГО
у хирурга за операционным столом, или у акробата на цирковой трапеции. Диалектика его последних произведений настолько сильна, что в данный момент опа не только непобедима, но даже немногими воспринята по существу.
Сняв все внешние покровы литературности, психологизма и пр., которыми музыка последних эпох обросла, как твердой корой, он возвращает нас к давно утраченным радостям, когда гений ремесла был основой искусства.
Самый волевой процесс строительства он делает наслаждением, утверждая эстетику именно этого порядка.
Разница между его методом равномерного распределения энергии в каждом из его произведений и методом «романтиков» — сумма его достижений. Его музыка реалистична и утилитарна в подлинном и простом значении этих слов.
Стравинский пришел непосредственно на смену Рпх. Штраусу, Скрябину и Дебюсси, которые были, каждый в условиях своей национальности, властителями дум как будто недавнего, но уже столь отдаленного прошлого. В действительности уже сейчас несомненно, что именно он оказался тем, кому суждено было воплотить новые основы, пришедшие окончательно на смену музыкальной культуры, созданной Вагнером, которая, отвечая духу 19-го столетня, держала более полувека человечество в своей власти.