Чтение онлайн

ГЕЛСТОВЫЯ р-бчи

II

НеемнБННо одно: у Плотина, какъ п у нЪкоторыхъ замечатель-пыхъ представителей средневековья, истина теологическая пли истина откровешя находится въ непримиримой вражде съ пстиной философской, т. е. научной въ обычном значенш этого слова. Но тони несомненно: въ протпвуположность средневековым!, мыслителямъ Плотинъ ни разу не формулпровалъ съ желательной ясностью и определенностью своп мысли о взаимоотношенш этихъ двухъ пстпнъ. Онъ говоритъ объ этомъ такъ, какъ будто тутъ нбтъ п не можетъ быть никакого вопроса пли какъ будто бы этотъ вопросъ самъ собой разрешался. Въ У1-й ЭннеадЪ (9, гл. III и IV) онъ шипеть: «каждый разъ, когда душа приближается къ безформенному етгйго»), она, не будучи въ состоянш постичь его, т. к. оно не пмъетъ опред-влен-ности и не подучило точнаго выражешя въ отлпчающемъ его типе — бт,жнтъ отъ него п боится, что она стоить передъ «ничто» (1?оХ«<г8«кп хкё уоЗйтол и. г, оС8Ь гугО. Вт. присутетвш такпхъ вещей она смуща-ется и охотно спускается долу... Главная причина нашей неуверенности (происходить) от того, что постпжеше единаго (т. е. истина откровешя) дается намъ не научнымъ знашемъ (Ыот%щ и не размыш-лешемъ (>дтс) какъ знаше другпхъ пдеальныхъ предметовъ (та ЗД« чщга), но причастаемъ (г,«рои<т1«) ч4мъ то высшпмъ, ч-Ьмъ знаше. Когда душа прюбретаетъ научное знаше предмета, она удаляется от единаго (т. е. опять же отъ истины откровенной) и иерестаетъ быть единымъ: пбо всякое научное знаше предполагаетъ основаше, а всякое основаше — предполагаетъ множественность (1оуо 5 у&р Ьппгрщ

тпХка Ък о )оу,.:).»

Это значить, что Плотинъ пзменяетъ основному завету своего божественнаго учптебя, онъ отрекается отъ Хвуоо-'а, становится, въ термпнахъ Платона рыпйвуо^омь, ненавистникомъ разума. — П.та-тонъ, ведь, училъ, что стать мпсологосомъ — величайшее несчастье, какое можетъ приключиться человеку. Да и самъ Плотинъ говорила — и эти слова постоянно повторяли его ученики и последователи — у-оуг, оЗ» /оуо; у.га тгхгта Хоуое — ВЪ нача.ТБ разуМЪ, И

все разумъ (111. 2. 15).

Какъ же, если разумъ есть начало всего и все — есть разумъ, и, если величайшее несчастье — отречься отъ разума и возненавидеть его, какъ же, спрашивается, могъ Плотинъ столь восторженно воспевать свое «Единое» и последнее съ ними сопрпкосповеше? II где былъ, чего смотре.тъ законъ противореч1Я, тоже «с/Л Даже вфхюгпац та™ хрх ш '' — самое непоколебимое начало?

Думаю, что обойти этотъ вопросъ никакъ нельзя. II тоже думаю, что новешше коментаторы Плотина напрасно такъ усиленно стараются доказать, что Плотинъ никогда отъ разума не отрекался и все время, когда размышлялъ и записывалъ свои размышлешя, не сво-дилъ глазъ съ закона протпвореч1Я. Повидимому, прозорливее мо-лодыхъ п ближе къ истине былъ старпкъ Целлеръ. Онъ не побоялся сказать: ез з1еЫ тН с!ег §апгеп ШсЫип§ <1ез ЫаззЬаеЬеп Бегл-

кепз 1Ш ХУЫепэргисЬ ипй ез 1з1 ете еп15сЫес1епе АппаеЬе-гипо ап сНе опегйаНзсЬе Се1з1е8\уе18е, луспп Р1о1т пасЬ йет Уог§ап§е етез РЫ1о <1аз 1ея1е 21е1 с!ег РЬПозорЫе пиг ш ет-ег зсЛсЬеп АпзсЬаиипд (1ез ОоеШсЬеп ги Гте1еп л\ч>188, Ье1 луе1сЬег а11е ВезНттШек с!ез Бепкепз шн1 а11е КЛагЬей с!ез 8е1Ь81Ьелуи8{9е1П8 Ю тузНзсЬег Екз1а8е уегзсЬ^п^.е! (V, 611). Въ другомъ месте Целлеръ выражается еще сильнее: йет РЬИозорЬеп (т. е. Плотпну) 181 с1аз ипЪесНп§1е Уег1гаиеп ги зетет Бепкеп лег1огеп г>е^ап§сп (V, 482). Целлеръ правъ, безусловно правъ. Плотинъ, тотъ Плотипъ, который столько разъ и такъ страстно нревозносилъ разумъ и мышлеше, потерялъ довтф^е къ разуму, сталъ, вопреки завету Платона, ратоЪаувр'ажь — нена-вистнпкомъ разума...

Фактъ значешя необычайнаго. II жаль, страшно жаль, что Целлеръ, умът.шш подметить, не захотЪлъ вдуматься или повнимательней всмотреться въ такое исключительное явлеше и даетъ ему шаблонное объяснете ссылкой на вдояте Филона и восточныхъ умона-строенш! Я не стану здесь касаться вопроса, зналъ ли Плотинъ Филона и былъ ли онъ посвященъ въ тайны восточной мудрости. II не потому что не располагаю достаточнымъ м-встомъ, а единственно потому, что считаю этотъ вопросъ празднымъ и безразличными Можетъ быть п зналъ — но, ведь, зналъ онъ тоже в классическую философш. И еще многое «зналъ». II зналъ, конечно, какъ никто другой, что говорн.тъ Платонъ о рсго/оу^'Ъ и Аристотель о закон* противорт.-Ч1Я, которымъ однпмъ только и держится всякая ясность и определенность п власть котораго, въ свою очередь, только п держится отчетливостью и ясностью. Что же могло впушпть ему дерзновенную мысль отказать въ повпновенш величайшему пзъ самодержцевъ — рг/Звиыгягя Ыт ис,уы-Л1 Какъ решился онъ, забывъ предостережешя Платона, обречь себя на жалкое существоваше ркяЛоуос'а? Неужели писашя Филона пли дошедппя до него пзрт>чешя восточныхъ мудрецовъ?

Въ псторш философш таия объяснешя очень въ ходу. Но, по мне, они были бы уместны только въ томъ случае, если бы псторья философш ставила себе целью изучать творешя бездарныхъ и по-средственныхъ фплософовъ. У такихъ, въ действительности, прочитанная книга определяетъ собой многое, даже все. Но говорить по поводу Плотина объ пдейныхъ в.йятяхъ — совершенно недопустимо. «Идеи» ПлотиЕа выросли непосредственно изъ его собственных!, ду-шевныхъ пережпванш, изъ того, что онъ своими глазами впделъ, своими ушами слышалъ. И, если онъ дерзнулъ вступить въ борьбу съ «за-кономъ протпвореч1я» или обречь себя на участь {линйо^'а, то вовсе не потому, что до пего кто то где то уже такое дерзновеше иро-явилъ. Тутъ прнчпны были более глубоыя и несравненно более важ-ныя.

Порфирш, бшграфъ и ученикъ Плотппа, озабоченный — какъ и все бшграфы и преданные ученики, больше всего темъ, чтобъ обез-печить своему учителю благоговейное удпвлеше потомства, разска-зываетъ намъ много разныхъ подробностей о его лспзпн. Плотпнъ

1ЕИСТ0ВЫЯ Р-БЧН

былъ очень безкорыстнымъ, очень честнымъ; очень умнымъ и на-блюдательнымъ чедовекомъ. Онъ пользовался псключптелышмъ до-в*р1емъ и любовью въ той среде, къ которой онъ принадлежать — и потому его охотно назначали опекуномъ надъ малолетними сиротами, выбирали въ третейские судьи, спрашивали у него въ трудныхъ случаяхъ совътовъ и т. д.. И всегда обращавпиеся къ нему оставались имъ довольны. Имущество малолт>тнпхъ сохранялось, страдавши! подагрой сенаторъ излечился отъ своей болезни и даже важная дама, у которой пропали драгоценности, благодаря Плотину, узнала, кто эти драгоценности похптплъ. Нужно думать, что все, разсказан-пое Порфир1емъ, правда. Наверное, Плотинъ не соблазнялся вверявшимся ему чужимъ богатствомъ, вероятпо тоже его советы пошли на пользу и сенатору и даме. И, несомненно, что все знавнне его люди, какъ и его наивный бшграфъ, думали, что эти практическая добродетели Плотина паходплпсь въ непосредственной связп съ его философией. Даже больше того — вполне вероятно, что потому именно и ценплп такъ его философш, что она, какъ говорятъ, оправдывалась жизнью философа. Въ новое время то-же повторилось и со Спинозой. II его философ1я многпмъ импонпруетъ прежде всего въ виду того, что Спиноза былъ человекомъ образцовой жизни. Но, ведь, наверное среди современнпковъ Плотина въ Риме можно было найти — не скажу много, но десятки людей, которые такъ же добросовестно управляли чужимъ пмуществомъ, такъ же хорошо давали советы и были такъ же наблюдательны, какъ и Плотинъ. И въ Голландш въ XVII столетш тоже мы могли бы найти людей столь же безкорыст-ныхъ, нетребовательныхъ и «спокойныхъ». какъ Спиноза. Но философами они не были. Можетъ лучше было бы, если бы памъ поменьше разсказывали о добродетеляхъ Плотина и Спинозы. Добродетели ихъ ушли вместе съ ними въ могилу — а остались ихъ сочинешя, который нужно расшифровать п который не становятся менее загадочными благодаря сообщаемымъ ихъ •бюграфами сведешямъ. Эти сведешя такъ же мало годятся для насъ, какъ и соображешя о вл1янш Филона 1удейскаго пли восточныхъ мудрецовъ.

Тотъ же ПорфпрШ сообщаетъ памъ, правда — между прочимъ, какъ будто бы объ этомъ и говорить не стоило, что его учитель никогда не перечитывалъ того, что писалъ. И опять такп, словно за-тбмъ, чтобъ будупце читатели Плотина не слпшкомъ задумывались надъ этой странностью — тутъ же ирибавляетъ и объяснеше: не перечитывалъ — потому, что глаза у него были слабы. Не знаю, какъ такое объяснеше могло кого бы то ни было удовлетворить. Слабые глаза — но, ведь, у Плотина было не мало учениковъ и друзей со здоровыми глазами. Тотъ же Порфпрги — да и друпе, во время от-лучекъ Порфпр1я — могли бы предоставить въ распоряжеше учителя свои глаза. Но, видно, Плотину глаза — ни свои, ни чуж1е — не были нужны. И не нужно было, нельзя было перечитывать однажды написанное. Такое не приходило въ голову добросовестному Порфп-рш? А межъ темъ, это — единственно допустимое объяснеше. Плотинъ не перечитывалъ того, что писалъ, такъ какъ два раза одно и

Л. ШЕСТОВЪ

тоже ему нельзя было ни передумывать, ни повторять. И, ведь, въ самомъ деле — мы только что слышали отъ Плотина, что то «главное», что служить предметомъ филоеофш не выносить определенности, какъ и, наоборотъ, наше обыкновенное мышлеше не выносптъ безформенности. Когда душа приближается къ настоящей реальности — ею овладеваете ужасъ, ей кажется, что она погружается въ ничто, что она гпбнетъ. И, наоборотъ, когда последнюю, высшую реальность мы пытаемся захватить въ сети нашпхъ точныхъ и яс-ныхъ высказыванШ, готовыхъ и привычныхъ категорш, она вытека-ютъ изъ нихъ, какъ вода изъ рыбачьяго невода, когда его извлекают изъ воды, — она превращается на нашихъ глазахъ'въ страшное «ничто». Плотинъ не перечптывалъ своихъ писанШ ?— это, конечно, такъ. Но не глаза ему мешали. Плотинъ могъ писать то, что писалъ только при томъ ус.товш, что ему самому никогда не придется перечитывать написанное. Ибо, если бы онъ решился пли былъ почему либо принужденъ перечесть написанное, то онъ самъ долженъ былъ бы произнести надъ собой тотъ прпговоръ, который ему вынесъ че-резъ полторы тысячи лътъ Целлеръ, сказать себе, что онъ потерялъ довт>р1е къ разуму.

III

Скажутъ — мое предположеше не только не разр-вшаетъ трудности постижешя Плотина, но, наоборотъ, какъ бы подчеркиваетъ невозможность какого бы то ни было разрешешя. Плотинъ могъ писать то, что онъ писалъ только въ томъ случае, если онъ не перечитывалъ написаннаго пмъ, — но какъ же тогда быть намъ, его отдаленнымъ читателямъ? Въдь чтобъ узнать мысль Плотина — приходится изучать его писашя, т. е. перечитывать ихъ не разъ, и не два — а очень много разъ, и искать у него какъ разъ той определенности, которой онъ всячески старался избегать. Иначе выражаясь, изучать Плотина — значитъ убивать его. Но не изучать — значитъ отказаться отъ него. Что же делать, какъ выйти изъ создавшагося безсмысленнаго положешя? Повпдимому, выходъ только одинъ — тотъ, который на-шелъ самъ Плотинъ: хоть у насъ глаза здоровые, нужно читать, но нельзя перечитывать его сочинешя. Т. е. не нужно искать у него единства мысли. Не нужно искать и убедительности, доказательности. Нужно сказать себе, что все «доказательства», приводимый имъ въ его писашяхъ, только неизбежная дань школьной традищи. Плотинъ былъ «профессоромъ», Плотинъ былъ «писателемъ» и, стало быть, этимъ самымъ обязывался говорить только то, что можетъ быть и должно быть признано всеми, кто у него учился, т. е. слушаетъ его или читаетъ его книги. И Плотинъ былъ велпкимъ философомъ — стало быть, то же, мысль его должна черезъ века и даже тысячелепя сохранить свою силу и принуждать всехъ къ покорности. Въ этомъ, только въ этомъ — т. е. въ силе и способности прпнудпть, подчинить, покорить себе все видятъ основной прпзнакъ истинности мысли. Оттого всякая мысль нщетъ и добивается определенности. Ибо подчи-