Вакантное место

Соколов продал ботинки. Он продал их потому, что накануне встретил на улице двух — двух подряд! — молодых людей в таких же точно узких, гнедых, со скошенными каблучками, итальянских. Неповторимость в одежде и обуви была если не принципом, то, во всяком случае, невинной слабостью, которую Соколов в себе любил и лелеял. И он решил расстаться с ботинками.

Он предложил их Ольшевскому. Ольшевский долго выворачивал карманы, собирая нужную сумму. Его большие уши медленно накалялись.

— Брось, — улыбнулся Соколов, показав ямочки на крепких, первосортных щеках. — Пятерки не хватает? Застрелись. После отдашь. Лучше примерь.

И сощурился иронически на неуклюжие узелки-бантики, которые получились в суетливых пальцах Ольшевского.

— Пройдись. Ну, даже походка другая. Благородный олень. А пятерку после отдашь.

Ольшевский не хотел быть должником Соколова. Он пошел по треку — разыскивать, у кого водились деньги. И встретил Калныньша. Калныньш считался человеком состоятельным.

— Эти ботинки? — спросил Калныньш. — Пожалуйста, покажи.

Долго мял верх и выщелкивал подошву, будто не видел, что Ольшевский пританцовывает в одном носке на сырой вечерней траве.

— Красивая продукция. Не так прочная. Моим пять лет. Смотри.

И выставил ногу в расшлепанном, но аккуратно смазанном утконосе фабрики имени Капранова.

— Извини, пожалуйста. Деньги не дам. Думаю, не надо дать.

Уговаривать его было бессмысленно. Не раз проверялось. Пятерку Ольшевский достал, но на жмота Калныньша обиделся.

Калныньш прочел статью на стенде по дороге в молочную кухню, куда ходил каждое утро за питательными смесями для своего полугодовалого сына. Смеси выдавались в крохотных бутылочках с делениями на боку и горлышками, приспособленными для надевания соски. Теща сшила Калныньшу маленькую сумку и вышила на ней крестом фантастические образы неземной флоры — подсолнухи с фиолетовыми лепестками. Высокий, широкий и плотный, Калныньш выглядел очень забавно, когда шел по переулку, неся в отставленной ручище эту детскую сумку и боязливо обходя прохожих, большинство которых едва доставало ему до плеча.

Старухи в очереди за смесями доброжелательно хихикали над ним и философствовали о том, как везет в мужьях скверным бабам (жена Калныньша почему-то в их представлении была вовсе не сахар) и как не везет — хорошим, то есть старухиным дочерям, мужья которых были как на подбор охламонами и выпивохами. А после одного небольшого происшествия старухи начали относиться к Калныньшу и вовсе покровительственно. Раз он занял очередь и побежал в булочную. Когда же вернулся, очередь прошла. Он опять кротко встал в хвост и стоял бы до конца, если бы запомнившие представительного мужчину бабки не прикрикнули на самую сварливую и супротивную и не заставили его буквально силком вперед них получить бутылочки. Калныньш молча умостил покупки в заросли странных подсолнухов, пожал, пробираясь к выходу, руки десяти старухам — одной за другой, а остальным просто помахал скрещенными ладонями, как, бывало, с пьедестала почета. Самая сварливая даже растрогалась и сморкнулась в конец головного платка.

Статью в «Советском спорте» Калныньш прочел внимательно, медленно шевеля губами, хотя давно уже понимал русский язык так же легко, как и родной латышский, а последние годы и думать стал по-русски. Только отдельные предметы и явления сохранили для него памятные с детства латышские названия, и он их мысленно переводил, случалось даже с трудом. Но поскольку он вообще говорил мало и медленно, запинок никто не замечал.

Особенно внимательно прочел он тот абзац, где упоминались фамилии Соколова, Ольшевского и его и где с газетной прямолинейностью формулировалось то, что с конца нынешней зимы осложнило взаимоотношения между ними.

Сегодня утром, встав с постели, протянув палец навстречу крохотным розовым копиям собственных рук и сказав «здравствуй, молодой человек» (на счастье, Клавдия была на кухне, и «опять, не помывшись, к ребенку лезешь» не раздалось), Калныньш вышел в коридор. Здесь он встретил соседского сына Алешу и тоже сказал ему «Здравствуй, молодой человек», протянув, правда, уже всю ладонь к ладони Алеши, донельзя перемазанной после чистки и наладки детского велосипеда «Орленок».

— Ну как, дядя Айвар, вы едете во Францию? — спросил Алеша.

— Если бог даст, — ответил Калныньш, поскольку не любил ни утверждать, ни отрицать того, что еще на самом деле было неясно. Но, решив, что такой ответ может обидеть Алешу, которого он любил и уважал за искреннюю заинтересованность спортом вообще и велосипедным в частности, Калныньш подумал, задержав на это время руку мальчика в своей, и сказал определеннее и откровеннее:

— Мне очень хочется. Но я должен быть самый сильный. Тогда поеду.

Двенадцатилетний Алеша, конечно, не знал, да и не мог знать, того, что высказал Калныньш этим своим «очень хочется». Мало — хочется. Ему просто необходимо было именно в этом году попасть в сборную. Именно в этом. Именно сейчас.

В свое время он уехал из Вентспилса в Москву, к Клавдии, без особых душевных терзаний. Он был сиротой и понимал, что за словами «я не могу бросить маму» стоит нечто большее, чем женский каприз. Спортсменом он тогда был в расцвете сил, чемпионом страны, подающим надежды педагогом, и, если бы надавил как следует, не жить бы им сейчас хотя и в малонаселенной, и в новом доме, но все же в общей квартире, в одной комнате. Калныньш давить не умел, да и по-русски не мог тогда двух слов связать, а если горячился, то вообще «ревел, как бугай» (выражение Клавдии). Поэтому он, как и в молочной кухне, просто встал в очередь и стоял до сих пор. Но родился Дзинтарс (он же почему-то Миша, хотя латышское имя очень красиво, в переводе «янтарь»). Но Клавдия тосковала по своей работе (хотя ему, Айвару, непонятно, почему разносить почту по квартирам интереснее, чем дома читать сочинения классиков). Но теща бывала только наездами, а большую часть времени пропадала у родственников, поскольку на раскладушке спать отказывалась (в чем была совершенно права). И, наконец, соседи, задевая головами пеленки, развешанные на кухне, хотя и не ворчали, но делали страдальческие лица (а могли бы ворчать и были бы правы). Словом, жизнь становилась все невозможней.