Тайга
Шрифт:
— Ихтиандр, ты бы сапоги-то надел. Босиком далеко не уйдешь.
Юрко жалобно глянул на ненавистную обувку. Пожаловался:
— Ребято, вот умеет он все испортить.
— Надевай-надевай…
Антон подвинул сапоги к парню поближе. Юрка завздыхал, вылез из воды, старательно вытер ступни о траву, уселся натягивать носки. Колька неожиданно подмигнул мне подбитым глазом, протянул противным голосом:
— Доцент заставит.
Очень скоро над озером разливался веселый смех. Дружный. Мужской. На четыре голоса.
Дальше в предвкушении ужина зашагали куда веселее. Я еще успел заметить, как к костру выбрался Эдик. Но останавливаться, что приветствовать друга, не стал. Потом. Все потом.
В лагере вкусно пахло рыбой. И еще чем-то пряным и фруктовым одновременно. Над костром пыхтел чайник.
Наташа быстроногим кузнечиком выскочила нам навстречу, бросилась мне на шею, прижалась, зашептала что-то ласковое, обняла, зацеловала в щеки, в губы, куда попала.
Я же стоял дурак дураком и ясно осознавал, что не испытываю к ней никаких теплых чувств. Не было во мне ни капли влюбленности. Она это тоже почуяла, отлипла на миг, спросила, нахмурив брови:
— Так и не вспомнил ничего?
Я покачал головой.
— Ну и ладно. Я тебя все равно люблю.
Наташа смачно впилась в мои губы поцелуем.
Юрка расфыркался, поспешил возмутиться:
— Совсем обнаглели. Совесть имейте! Вы здесь не одни. Нам тоже хочется.
— Перехочется, — отрезала Наташа, прижалась к моей щеке своей. — И вообще, завидуй молча
Тут же ойкнула, отстранилась виновато.
— Ты небритый, колешься.
Я провел пальцами по подбородку. За эти пять дней щетина, и правда, отросла о-го-го.
— Жрать! — Юрка дошел до огня, взвыл раненым бизоном. — Дайте жрать! Срочно! Вот прям сейчас! Иначе я за себя не отвечаю.
— Руки мыть иди, бизон! — Колька сбросил у навеса мешок и штормовку, направился к озеру.
Там фыркая и отплевываясь умылся, украдкой нюхнул подмышки. Я едва не рассмеялся. За эти пять дней мы один раз более-менее вымылись и прополоскали одежду — в заброшенном шахтерском поселке у колонки. Так что все обзавелись отменным «душком».
Наташа оказалась умницей. Сообразила за меня. Молча сбегала в палатку, принесла полотенце, чистые трусы. Под навесом прихватила мыло. Я был ей благодарен, но купание решил отложить на потом. Юрка был прав. Нам слишком хотелось есть.
Наскоро вымыл руки, поплескал в лицо водой, ополоснул шею, вытерся на ходу и уселся на свободный чурбак. Взял чистую миску.
В котелке оказалась божественная уха. В чайнике душистый отвар, щедро приправленный лесными ягодами. На салат Эдик натаскал какой-то зеленухи. Я даже не стал спрашивать, какой. Мы орудовали ложками. Слушали редкие Юркины возгласы. И ели, ели…
Эдик довольно долго молчал, переводя взгляд с Кольки на Юрку. Наконец не выдержал, спросил:
— А с лицами-то у вас что, орлы?
Санжай смутился. Юрка начал наводить туману, ходить вокруг да около:
— Да мы тут это случайно…
Колька его перебил:
— В овраг скатились неудачно.
Тоха прыснул. Покосился на свой кулак. Я счел за лучшее промолчать. Зиночка всерьез напугалась.
— В овраг? Бедные! Не сильно расшиблись?
— Нет, — было видно, что Кольке врать не хочется, — самую малость.
Эдик хмыкнул, не стал комментировать. Наташа наморщила лоб, попыталась поймать мой взгляд, когда не вышло, предложила:
— А хотите, я могу спеть?
Мы хотели. Мы все хотели.
Нате освободили самое удобное место. Ради этого Тоха пересел на траву. Так получилось, что песни у костра стали для всех нас единственной отдушиной — настоящим лекарством от стресса.
И Наташа запела. А мы сидели замерев, забыв, что надо жевать. Есть под это волшебство казалось сродни кощунству. Пусть песня была незамысловатой. Пусть. Наши души нуждались в музыке, в красивом девичьем голосе, в бликах огня, в отголосках эха.
Дым костра создает уют,
Искры гаснут в полете сами,
Пять ребят о любви поют,
Чуть охрипшими голосами.
Зиночка придвинулась поближе к Эдику. Положила голову ему на плечо. Я виновато опустил глаза. Если сейчас Наташа старалась для меня, это были напрасные старания. Меня восхищало ее пение, ее мастерство игры на гитаре. Меня совершенно не интересовала она сама. Черт. Я даже не мог себе объяснить, почему.
Чтоб почувствовать до конца,
В этом диком таёжном крае,
Как умеют любить сердца,
Огрубевшие от скитаний.
— Прям про нас, — голос Юрки сел от волнения.
— Точно, — согласился Антон, — мы в этой глуши скоро совсем одичаем, превратимся в Робинзонов
Колька тут же пихнул его в бок кулаком, приложил палец к губам, мол, молчи, не мешай.
Наташа сделала вид, что ничего не слышит. Допела до конца, взяла последний аккорд.
— Все, — сказала она, мечтательно глядя на меня. — Понравилось?
— Как все? — Зиночка словно очнулась. — Натулечка, будь лапушкой, спой еще бригантину? Для меня. А? Ты так давно ее не пела.
— Завтра, — пообещала Наташа, — завтра обязательно спою. Честное слово. А сейчас ребятам надо поесть, помыться и спать. Они устали.
— Ой, правда, — Зиночка встрепенулась, отлипла от Эдика, — мы же не спросили даже — вы дорогу-то нашли?
Повисла тягостная пауза. Мы, не сговариваясь, старались друг на друга не смотреть. Всех выручил Эдик. Он нежно поцеловал девушку, произнес тихонько: