Сыщик
Шрифт:
Плохо пришлось бы храброму Воробью, если бы не Иван Иванович. Только он мог совершить такое.
Мог бы, конечно, кое-что предпринять артист Попугай-Амазонский. Он мог бы стрелой взмыть в воздух навстречу Николаю и задержать его падение. Но артист не сделал этого, так как со страху забыл, что у него есть крылья.
Зачем, зачем некоторым даны крылья? Непонятно…
А Иван Иванович поступил просто и гениально.
Он подсунул под Николая диван, выставленный Козлом для выколачивания!
И когда Шарик посмотрел вниз, Николай, охромевший, если можно так сказать, на одно крыло, ругался, лежа на диване.
…Что-то больно кольнуло сыщика в бок. Это Медведь пытался подцепить Шарика здоровенным суком.
Шарик вцепился зубами в деревяшку, и слесарь, затаив дыхание, чтобы не потерять равновесия, потянул Шарика к себе. Ветвь под Медведем, согнутая в дугу, мелко дрожала, готовая каждую секунду обломиться или вывернуться из-под ног. Это было так похоже на смертельный цирковой номер, что Лев Заяц по привычке рассыпал длинную зловещую барабанную дробь.
Иван Иванович на всякий случай подтащил диван.
— Опять мой диван хватают! — всполошился Козел. — Свой выносите и подставляйте! Это вам не сетка, это диван, совсем новый, не видите, что ли?
В это время подлая Нюрка, татуированная Муха, ринулась в пике из корзины аэростата. Нюрка вжикнула в ухо Феди и заметалась там, как в гулкой раковине, панически вопя:
— Упад ежжжжжж!
Медведь дернул ухом и едва не потерял равновесие. Однако палку, за которую держался Шарик, не отпустил.
Муха шмыгнула в другое ухо Феди, и, как показалось Медведю, прямо в мозгах у него заверещало:
— Раззззобьежжжжжжся в лепежжжжжку! Слесарь прижал ухо, но в голове всё равно орало:
— Раззззможжжижжжжся!
Тогда рассвирепевший Федя свободной лапой нанес себе сокрушительный удар по уху. Медведь не рассчитал силы удара. В голове помутилось, и слесарь с ужасным шумом и ревом, ломая ветви, сверзился с тополя. Медведь рухнул на диван, который мгновенно превратился в груду щепок, тряпок и проволоки.
Несколько секунд с дерева сыпались рваные листья.
По двору непредсказуемыми зигзагами прыгала диванная пружина. Козел поймал ее и прижал к груди.
— Как же так, — пролепетал он, — мой диван… совсем новый…
Из кучи того, что совсем недавно было диваном, вылетела Муха и уселась на правый рог Тимофея. Она довольно потирала лапки.
Куча зашевелилась, и показалась голова слесаря. Глаза его блуждали.
— Где? — спросил он. — Где эта… Где она? Я ее сейчас…
— Жжжжмякнулся? — сказала Муха, перелетая на левый рог Тимофея. — Я предупрежжжждала!
— Ты живой, Феденька! — обрадовался Козел. — Отдавай за диван деньги.
И здесь Медведь увидел Нюрку и влепил ей изо всех сил. Вернее, Муха-то упорхнула, а Тимофей получил по рогам. С тех пор до конца своих дней Тимофей, услышав слово «деньги», бежал куда глаза глядят с воплем: «Не надо!»
— Еще разок! — подзадоривала Муха, виясь над головой Попугай-Амазонского.
Слесарь схватил громадный сук и с рычанием погнался за Мухой.
Жильцы дома № 1 бросились врассыпную.
В опустевшем дворе, по-петушиному задирая ноги, бестолково метался артист. Он опять забыл, что у него есть крылья. По пятам за артистом с трехметровым дрыном мчался яростный слесарь, а подлая Нюрка азартно визжала над Амазонским:
— Бей своих, чтоб чужжжие боялиззззз!
— Уйди, Амазонский! — надрывался Федя, размахивая своей страшной палицей. — Уйди с-под Мухи!
Неизвестно, чем бы кончилась погоня, если бы с небес не грянуло приказание Крота:
— Нюрка, сюда!
Федя метнул ей вслед свое оружие. Едва не задев Шарика, палица провалилась в небо, а через семнадцать минут с грохотом свалилась на крышу дома № 1, где и лежит до сих пор.
— Смотрите, смотрите! — закричали глазастые близнецы.
Конец веревки, свободно болтавшийся под сыщиком, вдруг загнулся крючком и, словно кобра, покачиваясь, стал подниматься! Веревка, как живая, несколько раз обернулась вокруг Шарика. Это Нюрка, уцепившись за конец каната и летая кругами, связала сыщика!
Крот и Крыс начали втягивать беспомощного Шарика в корзину.
Волоча подбитое крыло, Воробей подскочил к Амазонскому:
— Слышь, артист, продырявь ты этот шар!
— Кто, я? — пролепетал артист, еще не пришедший в себя от погони.
— Ты, кто ж еще! — напирал Воробей. — Делов-то! Будь у меня крыло…
— Видите ли, — забормотал Амазонский, — у меня, как всем известно, очень тонкая нервная система, и если я оттуда… гм-гм… упаду в обморок, искусство понесет невосполнимую потерю. Этого мне никто не простит. Извините, мне нужно идти работать над собой!
Так и ускользнул бы Попугай-Амазонский, если бы не Иван Иванович, который понимал душу артистов. Активный общественник подмигнул жильцам дома № 1, воскликнул: «Просим! Просим!» — и начал аплодировать.
Со всех сторон раздались дружные аплодисменты, переходящие в овацию, и возгласы:
— Просим! Браво! Бис! Просим!
У любого артиста от этих волшебных звуков исчезают волнения и страхи, а душа просится в полет. Блистающие крылья раскрылись сами собой. Амазонский поклонился публике, разбежался и взмыл в воздух, как сверкающая ракета! Увы!