Сыновья Беки
Шрифт:
Мальчишка побежал к брату и рассказал о случившемся.
– Молчи и никому ни слова! – погрозил тот пальцем. Лицо его мгновенно помрачнело. Вспомнилось то, что случилось давно, тогда, когда саадовской овце ногу переломили…
После работы все пошли в имение ужинать. Рашид решил остаться там с ночевкой. Место дают, кормежку тоже. Стоит ли мотаться домой и обратно. Только силы терять. Он и друзей своих хотел уговорить. Но Хасан упросил его уйти вместе с ними. У него было что-то свое на уме. Они пошептались с Рашидом, и тот быстро согласился.
Уйти пришлось не евши. После ужина спустят сторожевых собак. Они охраняют имение и помещичьи отары. Все, кто уходит домой, спешат отправиться до наступления темноты, чтобы не попасться в лапы псам.
Хасан свернул к Рашиду.
– Хусен, – попросил он, – скажи нани, что я остался ночевать в имении. Попозже мы с Рашидом сходим за той овцой.
– А если кто увидит?
– «Если кто увидит»… – усмехнулся Хасан. – Потому-то мы и не берем тебя, чтобы не увидели.
Хусен обиделся, по промолчал.
– Ну иди быстрее, – зло подтолкнул его Хасан. – Да не забудь, запри дверь.
«И что он воображает, – думал Хусен. – Сам ничего еще не сделал такого, чтобы можно было гордиться. А меня все трусом выставляет, хотя я никогда не трусил!»
Но спорить не хотелось. Хусен глубоко вздохнул и молча побрел домой.
Хасан с Рашидом взяли нож и мешок и вышли из дому.
– Куда вы? – пристали к ним Зали и Мажи.
– За семь гор!
– А зачем нож заточили? – спросила Зали.
– Тебя зарежем!
На счастье, Гойберд был во Владикавказе. Не то не отпустил бы их в ночь, да в такую темную. Земля сплошь как черной буркой укрыта. Не видно ни ям, ни бугров.
За селом шли степью. Наконец добрались до нужной канавы и дальше пробирались ею. Оба молчали, чтобы не выдать себя. Хасан думал о матери. Как бы она волновалась, знай, где сейчас сын. Определенно прибежала бы и преградила ему путь своими обычными словами: «Только через мой труп ты пойдешь дальше! Твой отец честным ушел в могилу. Нечестного нам не надо!»
«Нечестное, нечестное! – досадует Хасан. – А разве честно нажито все, что имеет Угром? Разве честно держать в одних руках столько земли, столько скота? Помещик и не узнает об исчезновении одной овцы. Зато, если ее найдут в канаве, станут допытываться, кто виноват, что нога у нее сломана, и тогда несдобровать. В лучшем случае нам не заплатят за работу. Пусть грешно брать чужое, но эту овцу надо унести. И мы унесем ее! Бог не простит? А почему он все прощает Угрому и Сааду? Почему он позволил обманщику всучить нам краденую лошадь?»
Много вопросов роилось в голове у Хасана. Но он вдруг споткнулся обо что-то мягкое и уже ни о чем не думал. В ногах у него овца – знакомый лекарственный запах бьет в нос.
Овца стонала, как человек. Рашид взял ее за ноги и придавил своими коленями к земле. Хасан держал голову и пытался перерезать ей горло. Но овца – не курица. С ней не так-то легко сладить.
Наконец все было кончено. Ребята уложили тушу в мешок, присыпали кровь землей и тронулись в путь. Мешок несли по очереди. Овца хоть и небольшая, а тяжелая.
До села добрались благополучно. Не встретили в пути ни души. Проснулись Мажи и Зали. И не спали, пока не разделали тушу и не наелись жаркого из легких и печени.
Еще до рассвета, оставив большую часть своей доли (надежно присыпанную солью), Хасан взял увесистый кусок баранины, пошел домой.
– Вададай! Почему ты вернулся ночью? – изумилась Кайпа.
– Не больно-то хорошо там на соломе! Дома в постели лучше! – сказал Хасан и протянул матери сверток. – Да вот и мясо надо было принести.
– Что это за мясо?
– За работу дали. Вместо денег. Мне и Хусену, на двоих.
И радость и удивление смешались в глазах Кайпы.
– Столько мяса?! Да отблагодарит их бог. Нам хватит на два-три дня.
– Мы еще и завтра принесем! – счастливый радостью матери, выпалил Хасан.
– Нет, завтра вам придется остаться дома!..
– Почему?
– Вечером здесь был двоюродный брат вашего отца, Мурад, сказал, что завтра к нам собирается Саад с сельскими стариками.
– Это еще зачем?
– Придет просить о прощении крови. Есть же в пашем народе такой обычай. Вот он и хочет им воспользоваться…
– Простить ему кровь? – Глаза Хасана потемнели, бровь поползла вверх.
В памяти юноши ожила незабываемая картина: искаженное лицо отца и его последние слова: «Хасан, отомсти». Ошеломленный такой вестью, он некоторое время молчал.
– А что ты сказала Мураду? – спросил он наконец.
– Что я могла ему сказать? Обещала оставить вас дома…
– Вот возьмем и не останемся!
– Нельзя так. Мурада надо послушаться. Ближе, чем он, у нас нет никого.
– Ну и делай, что он тебе велит. А я не стану. Да если бы твой Мурад был мужчиной, Саада уж давно земля бы не носила.
– Не надо, Хасан. Не говори так.
– А что ты хочешь от меня? Хочешь, чтобы я простил этому извергу кровь своего отца? Так знай же, не бывать тому!
– Я хочу, чтобы вам троим ничего не угрожало, – сказала Кайпа ласково и очень тихо.
Хасан весь кипел.
– Не потому ли ты держишь нас как на привязи? Может, скоро в сундук запрешь?