Чтение онлайн

– Тоже помогает? – спросил Соленый.

– А как же? Собака.

– Кто собака? – не врубился гость.

– В тарелке у тебя собака! Хо-хо-хо!!! – вновь от души расхохотался Ким.

Оказалось, что кусочки мяса, плавающие в потрясающе вкусном бульоне, не что иное, как собачатина. Соленого эта новость ни капельки не смутила.

– Я помню, – лишь сказал он.

– Что ты помнишь?

– Ты меня уже кормил Шариком.

…Было дело. В Пермской зоне началась цинга. Косила нещадно. Не спасали никакие медикаменты и народные средства. И однажды на лесоразработку непонятным образом попал из близлежащей деревни пес. Здоровенный и лохматый рыжий кобель. Он носился по делянке с бешеным лаем, норовя разодрать каждого, кто попадался ему на пути. Зеки лишь испуганно шарахались в стороны. Пока кобеля не увидал Циркач. Кореец приближался к собаке обычным раскованным шагом, словно и не боялся ее совсем. А пес, как только попал в поле зрение Кима, присмирел и утих, чем вызвал всеобщее удивление.

Приблизившись, Ким погладил собаку. Та ответила ему довольным урчанием. Затем он положил свою левую ладонь под нижнюю челюсть кобеля так, что морда оказалась обхваченной вокруг. Чуть приподнял ее, натянув таким образом кожу на горле. Пес смотрел на корейца снизу вверх и млел от прикосновения его рук. А Циркач в это время вытащил из правого кармана брюк складной нож на пружинке. Никто из находящихся рядом и заметить не успел, как отточенное лезвие полоснуло по незащищенному горлу животного.

Ким быстро и умело освежевал тушку, подвесив ее на толстую ветвь лиственницы за задние лапы. Шкуру и внутренности закопали. А из сырого мяса кореец тут же приготовил нечто невообразимо вкусное. Воры – верхушка лагерной иерархической лестницы – жрали потом от пуза и не успевали нахваливать мясцо.

Нутряное сало Ким забрал целиком себе и приготовил из него снадобье. Все, кто потом два-три раза отведали приготовленное на собачьем жире лекарство, забыли о цинге надолго.

И теперь, сидя в гостях у Циркача, Соленый вспомнил этот случай.

– Да, – покачал начинающей седеть головой кореец, – тяжкие времена пережили. Не дай Бог никому. Ну а ты сам – откуда, куда? Где тебя до сих пор носило? Рассказывай.

И Соленый поведал ему обо всем без утайки. Рассказ получился обстоятельным и долгим. Возможность дальнейших взаимоотношений зависела от четкого изложения всех мельчайших подробностей, чтобы Циркач могхотя бы часть из них проверить и перепроверить.

– Вижу, помотало тебя, корешок, – задумчиво сказал Ким, когда Соленый завершил повествование. – Что ж, живи пока у меня. Ни о чем не думай. Ни за что не беспокойся. Ксиву тебе выправим.

– Циркач, – осторожно проговорил Соленый. – Пожить я поживу. А в дело-то возьмешь?

– Куда торопишься… к-хм… уважаемый? Отдыхай пока! Считай, что у тебя отпуск! А про дела после поговорим… – Он на секунду задумался. – Да и какие у меня дела? Так, мелочевка.

Соленый по достоинству оценил показушную скромность давнего своего кореша. А также понял, что кореец его и близко к делам не допустит, пока не проверит всю подноготную. Что ж, пусть проверяет. Перед воровским законом Соленый чист. А на все другие законы ему наплевать.

– И еще. Ты забудь Циркача, – слегка поморщился Ким. – Виталий Андреевич меня теперь зовут.

С тех пор как Кешка поселился в квартире на улице Вавиловых, прошел уже месяц, и никто его не тревожил. Словно сквозь землю провалились все эти багаевы и бизоны.

В сигаретной пачке, всученной ему неизвестным, Монахов обнаружил двести пятьдесят рублей денег и записку.

«Рады видеть тебя на воле. Заходи в гости. Фабричная, 45, квартира 17».

И больше ни слова. К деньгам – десяти купюрам по двадцать пять рублей – Кешка не притронулся. Во-первых, хватало тех, что оставил ему Багаев. А во-вторых, неизвестно, чем за этот аванс придется в дальнейшем расплачиваться.

На Фабричную, 45, тоже не торопился. Он, конечно, понимал, что встреча неизбежна. Бизон захочет его видеть. И Багаев настоит на том, чтобы Монахов приступил наконец к активным действиям. Но Кешка все как-то оттягивал и переносил «на завтра» этот визит.

Каждое утро он уходил из дому и целый день бесцельно шатался по городу. Вот и сегодня, позавтракав яичницей и бутербродами с сыром, Иннокентий покинул свое жилище, не зная, куда себя деть и чем заняться.

Вышагивая вразвалочку по Северному проспекту, он бестолково глазел на окружающие его дома, снующих по своим делам пешеходов и мчащиеся по проезжей части дороги машины: Утро выдалось ясным, хотя и ветреным. Но ветер этот был теплым и ласковым. Так не хотелось ни о чем думать!..

– Закурить не найдется?

– Пожалуйста! – Кешка достал из кармана пачку сигарет и протянул ее встречному. Лишь спустя мгновение он вспомнил этот голос.

– Что, не узнал?

Перед ним стоял тот самый человек, что встретил его месяц назад в подъезде дома на Вавиловых. Да, это именно он сунул тогда в карман Кешке нераспечатанную пачку «Интера».

– Садись в машину, прокатимся, – сказал он.

Только тут Монахов заметил тормознувшие рядом красные «Жигули». Делать нечего. Пришлось усесться на заднее сиденье. В салоне кроме водителя и того, кто попросил у Кешки закурить, находился еще один человек. Он сидел на переднем сиденье справа. Как только хлопнула задняя дверца, машина рванула с места. Куда его везут, Кешка понятия не имел. Но и вопросов лишних не задавал. Пусть теперь уж все решится, как решится.

В конечном счете свое будущее Иннокентий Монахов определил давным-давно. В тот самый, день, когда дал письменное согласие на добровольное сотрудничество с органами внутренних дел.

…Его привезли на улицу Фабричную в дом номер сорок пять. Туда, куда и приглашали в записке. Дверь семнадцатой квартиры отворилась, как только Кешка в сопровождении одного из тех, что были в машине, ступил на лестничную площадку.

На пороге их встретил угрюмый двухметровый детина. Он не произнес ни слова. Лишь посторонился, чтобы пропустить внутрь, и, как только они вошли, выглянув на секунду в подъезд, захлопнул дверь.

Квартира оказалась грязной и запущенной. В узком и длинном коридоре, по левую сторону которого располагались комнаты, тускло горела напрочь засиженная мухами лампочка. С потолка осыпалась штукатурка. А проходить нужно было так, чтобы не зацепить валяющиеся всюду пустые бутылки, жестяные банки и прочий хлам, не имеющий определенного названия.