Чтение онлайн

Я невозмутимо смотрел и слушал Оболенского, понимая, что у меня всё почти получилось.

— Вы это серьёзно? — спросил я.

— Что, серьёзно? Про трон шаха, или про моё воеводство?

— Про воеводство.

— Кхэ-кхэ-кхэ! — закашлялся Оболенский. — Значит про трон шаха, это — правда?

Я ему не ответил.

— Тогда и про воеводство — правда. Я уже свыкся с этими местами. Вода здесь, правда, — жуткая дрянь. Приходится возить с другой реки, что с гор течёт. Сулак называется. Вот там чистая вода.

— Почему там городок не поставили? Там по всей реке поселения кумыков. Места нет свободного. И она считается владением правителя Карабудахкента Сукрай Шевкал.

— А воду набирать можно?

— Воду набирать можно, но кумыки сильно недовольны. Сухрай зело борз, как говаривали наши пращуры. Пытается договориться с местными, чтобы закрыть наш городок. Обещает им свою защиту от всех. Но местные, слава Богу, ему не верят.

В подарок я передал воеводе своего вина, чем немало удивил Оболенского. Из царских Астраханских виноградников нельзя было взять ни ягодки. Сие было чревато казнью. А тут я привожу с Волги своё. Естественно, воевода угостил меня и местным вином. Оно оказалось более терпким. Честно сказать, мне моё показалось вкуснее.

С поездкой в Дербент решили не откладывать. Воевода попытался переложить «суету» с переплавкой золота на меня, но я сослался на то, что не хочу к себе привлекать внимание персидских властей и готов побыть временно техохронителем. Всё равно, передавать ювелиру сразу весь объём самородков нельзя. Вряд ли он сможет переплавить все четырнадцать килограмм золота. Я полагал, что он сможет за раз переплавить будет максимум пол кило. Плюс чеканка монет…

— А вот после первой партии, я смогу приходить от вашего имени.

— Что ж, — благоразумно, — согласился Оболенский. — Тем более, что меня в Дербенте знают. Покупал я там, кхэ-кхэ, драгоценности у одного, кхэ-кхэ, ювелира.

Глаза Оболенского при этих словах блеснули, а по лицу пробежала странная гримаса.

— Какие-то более тесные контакты связывают вас, — подумал я. — А не сбываешь ли ты через этого ювелира награбленное? Или приобретаешь «бумаги» на нажитое «непосильными трудами»?

Отправиться в Дербент мы с Оболенским решили на следующий день. Этим же днём мы на шхуне сплавали на речку Сулак и дерзко войдя в устье, мы прошли на парусах и вёслах довольно далеко. Ширина и глубина, двести и четыре метра соответственно, позволяла. Течение было совсем слабое, а вода почти пресная.

Кумыки, сбежавшиеся на берега, что-то кричали ругательное, отчаянно махали руками и палками, швырялись камнями и изредка постреливали в нас стрелами из луков, падающими в воду. Мы проплыли вверх по реке метров семьсот, когда глубина сократилась до двух метров, а вода стала совсем пресной, набрали воду в бочки, развернулись и вышли. Я понимал раненых казаков, которых привезли сюда и которым совсем не хотелось конфликтовать с местным населением. Конфликту они предпочли пить грязную воду реки, протекающей многие километры по илистой и глинистой долине через многочисленные селения.

— Постарайся договориться с главой общины, — сказал я вечером Фролу. — Предложи платить им за воду, э-э-э, да хотя бы мёду. Бочка мёда за год водопоя.

— Пробовали, Стёп. Они просят две, а не даём две, просят три.

— Понятно. Недоговороспособные… А может, расхерачить их просто из пушек? Зайти всем флотом и отстреляться бомбами.

— Кумыков много. Они разбегутся, потом соберутся и сами вдарят. У воеводы спроси. С ними лучше жить мирно. Ни османам, ни персам не покоряются, а они много раз пытались. Да и воевода царю пожалуется. Он тебя должен был предупредить, что кумыков задирать запрещено царским указом. Предупреждал?

— Предупреждал.

— Ну, вот! А ты: «вдарим».

Хорошо посидели и в этот вечер. Тоже с вином, но только местным, и тоже с песнями. Казакам нравилось, как я пою. Голос у Стёпки был звонкий, но с уже проявившейся юношеской хрипотцой.

— Ты сходи к ним ещё раз и скажи, что приехал я, наследник шахского престола, и поить меня теми помоями, что текут в Кизляре, — в падлу. И что они видели, какие у меня корабли. И это только три из многих. И вообще, я пришёл здесь править, а не помои пить. Завтра отплывать стану, оденусь в плате шаха и мы снова пройдём вверх по реке, и, якобы, наберём воды. Спросят, куда отправился, скажешь, — на переговоры с шахом Аббасом.

— Одежду ты прикупил дорогую, — без одобрения в голосе сказал Фрол и покрутил головой. — И что тебя повлекло в эту Персию. Торговали бы по тихой…

— Если бы не я, вы бы сейчас рыб в воде, или червей в земле кормили. А так, из серебряных кубков доброе вино пьём. И безо всякой свары. Щиплем купцов, и никто не догадывается, что богатства наши не только из-за торговли. И порядок на Волге и Каспии, это наш порядок, Фрол. Правда на Каспии — это только начало. Много ещё надо сделать. Надо делать так, как я скажу. Ферштейн?

— Ферштейн-ферштейн… А что такое «в падлу»?

Я хмыкнул.

— Не вместно, значит! — пояснил я. — Падла, это — падаль. То есть…

— Понятно-понятно… Плохое какое слово. Польское, наверное. Только у ляхов такие мерзкие слова с языка сходят. Не говори так больше, Стёпушка. Не уподобляйся Ляхам.

— А ты им скажи именно так, как я сказал. Не поймут так и разъясняй по-моему. Скажи им, что если они считают первого наследника шахского престола за падаль то скоро убедятся в обратном. Много не говори. Два-три слова и всё. Главное, чтобы поняли смысл, кто к ним на землю уже пришёл, как гость и друг, и кто говорит с ними пока по доброму. Понятно?

— Понятно, Стёпушка. Но про падаль, это лишнее. Нельзя самому себя так называть. Им только подскажи. Так и прилипнуть слово может. Что они поймут, кто знает?

Я подумал и понял, наговорил чёрте что. Да-а-а, это я, хэ-хэ, погорячился. Спорол, так сказать, чушь. Ага… Штирлиц порол чушь. Чушь, хе-хе, постанывала… Видимо, это вино на юный организм так действует. Туманит разум и будоражит кровь.

— Пьяный я, что ли? — удивился я, разглядывая звёзды в кубке с вином.

— Да! Ты прав! Про падаль не говори. Что-то меня-я-я… Я прямо здесь лягу.