Чтение онлайн

— Подумать только, а ты, оказывается, сердцеед! — воскликнул Антуан, когда уже под утро, спотыкаясь в полутьме о неровности мостовых, они тащились через зловещую Гревскую площадь [10] , вблизи которой, бросая вызов богу и закону, поселилась мадам Кюи.

Огюст снизу вверх с чуть заметной улыбкой посмотрел на своего товарища и спокойно проговорил:

— Тони, я знаю, что я не Нарцисс [11] и не Гиацинт [12] . Но, как видишь, это мне не мешает. Я еще не пытался совращать неприступных красавиц, просто случая не было, но думаю, если бы мне уж очень захотелось…

— Ни одна бы не устояла? — весело блестя глазами, спросил Антуан.

— Ручаться за всех на свете женщин не могу, это было бы неумно, — со вздохом проговорил Огюст, — так что «ни одна» не скажу… Ну… почти ни одна, вот так будет вернее.

С минуту Модюи колебался, потом вдруг хлопнул товарища по плечу и воскликнул:

— Ловлю же тебя на слове! То, что ты сказал, звучит очень смело. Докажи мне, что это так!

— Каким образом? — удивленно взглянул на него Огюст.

— Соблазни женщину, которая, как о ней говорят, показала на дверь уже половине мужчин Парижа.

В голосе Тони прозвучал вызов, а слова его, хотя и заставили Огюста ощутить пробежавший по спине щекочущий, волнующий холодок, вызвали раздражение.

— Что ты дразнишь меня, мой дорогой? Чтобы подступиться к этакой салонной львице, надо иметь для начала хотя бы тысячу франков. У меня, как ты знаешь, их нет. У тебя я их не возьму, не то придется потом отдать тебе побежденную Брюнхильду, не тронутой на брачном ложе [13] , а меня сие не устраивает.

— Ты ничего не понял! — расхохотался Антуан. — Брюнхильда эта вовсе не салонная львица, и, кроме тебя, затворник ты мой, верно не найдется в Париже мужчины, который не видал бы ее чудесных точеных коленок. Тем не менее подступиться к ней никто из моих знакомых не сумел, и кто ее любовник, если таковой есть, никому не ведомо. Ручаюсь, что в скором времени им буду я, однако, раз ты так смел, попробуй меня опередить.

— Ничего не понимаю! — растерялся Огюст. — Что это за женщина, чьи колени видел весь Париж? Она что же?..

— Она наездница в цирке! — продолжая смеяться, Тони взял товарища под руку и заговорил весело и возбужденно: — Понимаешь ли, красоточка, каких мало. Я, пожалуй, таких ножек не видел ни в Париже, ни в Булони, ни в Риме, ни, черт побери, в Петербурге! В лице же больше, скорее, не красоты, а какого-то пленительного своеобразия. Само собою, она не мадам Рекамье [14] , но, ей-же-ей, уступит не многим! На второй день после моего приезда я забрел в цирк и увидел ее. С тех пор побывал там семь раз и уже познакомился с ней.

— Ах вот как! — возмутился Огюст. — Ты сделал половину дела, а теперь говоришь: «Опереди меня». Весьма мило с твоей стороны!

— Повторяю тебе, это вовсе не та женщина, — рассердился Антуан. — «Половину дела»! Ни шагу, уверяю тебя, к конечной цели. Да, она легко впустила меня в свою уборную (правда, когда уже оделась), она взяла у меня два раза цветы, мило слушала мою пустую болтовню и даже отвечала мне (между прочим, она умна, прими к сведению, ибо это при знакомстве с женщиной самое большое неудобство, равно как и самая неприятная черта женской натуры). Так вот, она мне отвечала, но все это ровно ничего не значило: такова она со всеми и всем одинаково в нужную минуту дает понять, что дальше продолжать бессмысленно. Причем дает понять в таких выражениях, а главное, таким тоном и с таким взором, что все тут же исчезают с самым горьким разочарованием.

— Но ты же не исчез.

— Я?! Ну, это было бы чересчур, мальчик мой! — черные глаза Антуана засверкали бесовским пламенем, в эту минуту он был еще красивее, чем обычно. — Говорю тебе, она будет моя, раз я так уж ее хочу. Но быть может, тебе раньше удастся сломать эту печать, кто знает? Хочешь побиться со мной об заклад?

— Неизвестно, чего ради? — пожал плечами Огюст. — Я еще не видел ее, Тони, и, хотя в твоем вкусе не сомневаюсь, рисковать не хочу. Да и стоит ли нам соперничать из-за циркачки? Неприступность ее ты, верно, преувеличиваешь. Сколько ей лет? Шестнадцать?

— Да нет. Пожалуй, около восемнадцати.

— Ха-ха! И ты воображаешь, что она может оказаться девственницей?

Модюи опять залился смехом:

— По-твоему, я дурак? Я же сказал «восемнадцать», а не «восемь»… Но неприступность женщины, на мой взгляд, куда интереснее преодолеть, нежели неприступность девицы. Ведь во втором случае целомудрие — это привычка и неведение, а в первом — игра и расчет, ум, воля… Нет, ты посмотри на нее, Огюст, и мы наверняка будем спорить. Сегодня же идем в цирк!

— Сегодня?! Пожалей меня! — взмолился Огюст. — В таком мраке циферблата не разглядишь, но, я уверен, сейчас уже около семи. В девять я должен быть на строительстве этих чертовых гвардейских конюшен. Успею только выпить чашку кофе и привести в порядок свое платье. На сон — ни минуты. На кого же я буду похож вечером? Хочешь сделать меня заранее безвредным? Пойдем завтра, а?

— Согласен! — воскликнул Модюи. — Посмотрю я на твою физиономию, когда ты увидишь мадемуазель Пик де Боньер. Это ее цирковое имя. Настоящего, кстати, даже я пока не знаю.

На следующий день они встретились возле внушительного, помпезного здания Олимпийского цирка [15] , перед которым уже за час до начала представления толкалась толпа парижан.

Антуан появился с букетом цветов и своим уверенным видом бросил товарищу новый вызов.

Представление началось с великолепной феерии. Вместе с наездниками и танцовщицами на арене появились дрессированные газели и нежные, как хлопья январского снега, белые голуби. Потом перед зрителями выступили «гладиаторы», конные и пешие, которые отчаянно сражались деревянными мечами и, озаренные множеством факелов, очень естественно «умирали», разбросав по арене широчайшие алые плащи, словно разлив озера крови. Затем пожилой красавец в камзоле с золотым шитьем заставил шестерку белых статных лошадок танцевать котильон и, к восторгу зрителей, раскланиваясь, стать на колени. И вот после всего этого другой красавец, в алой мантии сказочного принца, с лихими усами бывалого гусара, вышел на середину арены и вскричал звенящим фальцетом: