Чтение онлайн

Сражение при Ла-Ротье состоялось 1 февраля 1814 года и закончилось отступлением французов, за несколько часов потерявших четыре тысячи человек убитыми и около двух тысяч пленными.

Полк Дюбуа, к несчастью, оказался в стороне от Лесмона, где существовал единственный мост через стремительный Об, и был обречен на уничтожение.

Какой-то крестьянин, которого привели к полковнику разведчики, уверил его, что в нескольких милях выше по течению есть брод. Дюбуа великолепно понимал, что переходить ледяную стремительную реку смерти подобно, но то была еще смерть сомнительная, а настигавшая полк русская картечь несла смерть несомненную, и полковник решился. Густыми залпами, истратив последние патроны, он отбросил назад нажимавшие на него казачьи отряды и стремительным маршем двинул полк к названному крестьянином месту. Перед тем солдаты выдержали длительный бой, а весь день накануне непрерывно отступали, почти двое суток никто ничего не ел, однако страх заставил людей, едва передвигавших ноги, бегом броситься к своему спасению.

Монферран был в этот день при Дюбуа, ожидая, что его как штабного офицера отправят с донесением в соседнюю часть, однако полк с самого начала боя был отрезан от остальной армии, и послать никого никуда уже было нельзя, да в том и не было надобности. Дюбуа, старый вояка, как все истые солдаты, туповатый и бесхитростный, не выносил Огюста, видя в нем аристократа, во-первых, «чертова умника», во-вторых, презренного щеголя, в-третьих (щегольство Монферрана выражалось исключительно в том, что в самых тяжких условиях боевого похода он умудрялся каждый день дочиста мыть шею, и воротник его мундира поэтому не был засален, да еще в том, что однажды он имел несчастье в присутствии полковника почистить ножичком ногти). Дюбуа, правда, ценил его смелость, но терпеть не мог его манеру самостоятельно рассуждать, которую весьма некстати Огюст проявил и в этот день.

Шагая рядом с полковником в авангарде пешего строя (в полку было всего несколько лошадей, последние три из них пали этим утром), квартирмейстер заметил командиру, что в это время года брод на реке едва ли пригоден к переправе: зима была нехолодной, часто шли дожди, Об вздулся, несется как сумасшедший. Куда уж изнуренному отряду бороться с этой рекой?

Дюбуа, одолеваемый тревогой и без этого замечания, взорвался и заорал на своего подчиненного, будто на школьника, сразу вылив все скопившееся против него раздражение. Он орал, что воюет не первый десяток лет и лучше какого-то мальчишки знает, что под силу его солдатам, а что нет. Взбешенный Огюст молча проглотил все эти оскорбления и, когда полковник язвительно спросил: «Не боится ли мсье квартирмейстер водою Оба слишком чисто вымыть свою шею?» — молодой человек совершенно спокойно ответил ему: «Боюсь, что вода Оба смоет не только грязь с солдатских шей, но и перхоть с их волос, господин полковник, а ваша треуголка вместе со спрятанными в ней секретными документами, которые вы не догадались еще вчера отправить по назначению, поплывет вниз по реке, прямо к неприятелю».

Дюбуа закипел от ярости, но не успел вновь накинуться на Огюста. Из-за крутых уступов берега показалось как раз то самое место, к которому они стремились. Там, как и указывал крестьянин, почти возле самой воды сгрудились, заполняя естественную впадину — русло пересохшего ручья — длинные старые сараи, брошенный винный склад. Выше по берегу стояли несколько домиков, судя по всему, тоже опустевших.

Полк, вернее, то, что от него осталось (уцелело чуть больше половины солдат), кинулся к воде, не страшась ее холода. И тут же убедился в полной невозможности переправы: с первых же шагов смельчаки погрузились едва ли не по грудь.

— Этот крестьянин — изменник! Здесь вообще нет никакого брода! — завопили несколько голосов.

Наступил настоящий хаос. Обезумев, вопя и ругаясь, плача и хохоча, солдаты сшибли двери с сараев, ворвались в них и стали выкатывать оттуда оставшиеся бочки, но они оказались пусты, вина в них не было.

Дюбуа, поглядев на них, ничего не крикнул, не отдал ни одного приказа, только отвернулся и, опустив голову, безнадежно махнул рукой.

— Они не сумеют теперь даже достойно умереть на глазах этих варваров! — вырвалось у старого полковника.

Огюст, в первые мгновения не менее всех потрясенный происшедшим, услышав эти слова своего начальника, вдруг встрепенулся.

— Мсье, но ведь мы их намного обогнали! — воскликнул он, подойдя вплотную к Дюбуа. — Берег неровный, от их лошадей мало проку. Они от нас отстали на час, а то и больше. Можно успеть переправиться.

Полковник резко вскинул голову и возмущенно посмотрел на квартирмейстера.

— У вас от страха помутился разум? — спросил он, кривясь. — Или вы думаете за час научить всех нас, грешных, летать?

— Это мне не под силу, — возразил Огюст, — а вот мост построить здесь можно за полчаса.

Услышав это, Дюбуа покраснел настолько, что лицо его сделалось ярче мундира.

— Послушайте, мсье ученый муж! — взревел он. — Ваша ученость, кажется, повредила ваше здоровье! Какой мост?! Где?! Вы видите, как широка река?! И из чего строить, черт бы вас побрал?! Да если бы и было из чего, любой мост строится ну хотя бы за несколько часов!

— Неправда! — Монферран не замечал оскорбительного тона командира и его обидных слов, ему было уже не до того: на глазах его погибал весь полк. — Неправда, мсье! Понтонный мост можно навести гораздо скорее.

— Пон-тон-ный?! — Дюбуа терял последнее терпение. — А где вы возьмете понтоны, мсье сумасшедший?!!

— Да вот же они, смотрите!

И Огюст указал полковнику на пустые винные бочки. Полковник несколько мгновений недоуменно молчал, взирая на них, потом вдруг переменился в лице.

— О господи, как просто! — вырвалось у него. — Но… но как их закрепить? Чем?

— Веревками, — быстро объяснил Монферран. — Обоз мы бросили, но веревок-то осталось полно, их захватили, слава богу… На том берегу растут деревья, это избавит от необходимости вбивать столбы. А бочки надо просто пробивать с двух концов по днищам и нанизывать, как бусы. В два ряда. А на них доски хотя бы вон от того сарая, он не прогнил. Лошади по такому мосту и то прошли бы, а люди пройдут совсем легко.

— А продырявленные бочки не потонут? — задыхаясь, спросил Дюбуа.

На этот раз Огюст сам едва не вышел из терпения:

— Послушайте, полковник, вы когда-нибудь имели дело с физикой?

Дюбуа в свою очередь тоже не подумал обижаться. Он повернулся к метавшимся вдоль берега солдатам, часть из которых уже повалилась в разбросанное возле сараев сухое сено, и прорычал тем тысячу раз знакомым им львиным рыком старого наполеоновского командира, который умел приводить в чувство даже самых неопытных бойцов, потерявших присутствие духа:

— Солдаты, слушайте команду! Панику прекратить! Всем встать в строй и приготовиться к постройке моста через Об. Слушать распоряжения старшего квартирмейстера!

Солдаты оторопели. Затем в массе их сразу произошла перемена. Испуганное стадо исчезло, и на берегу реки вновь собрался полк, растерзанный, изнуренный, но еще готовый к борьбе за жизнь.

— Разрешите начать? — спросил Огюст полковника.

— Начинайте! — ответил тот.

И вдруг ухватился за рукав мундира квартирмейстера и, заглядывая ему в лицо сверкающими будто в лихорадке глазами, выдохнул: