Слезы Магдалины
Шрифт:
Знакомое лицо. Он ее видел в городе, но живой, веселой. А сейчас девочка будто спала. Ресницы ее чуть дрожали, губы вяло шевелились, а с пальцев стекало что-то черное.
– Помогите... – прошептала девочка сквозь сон. – Пожалуйста, помогите... Пэррис... папа...
Элизабет Пэррис сидела на кровати, кутаясь в несколько одеял. Потерянная и растерянная, птенец, выпавший из гнезда и в него же возвращенный. Матушка ее, остроносая женщина в белом чепце, суетилась, отец – пастор Сэмюэль Пэррис – с трудом сохранял невозмутимость.
– Это... это было ужасно, – девочка говорила шепотом, но так, что слышно было каждое слово. – Я спала. Я точно знаю, что спала. А он пришел во сне и сказал: пойдем, Элизабет. Я не хотела, но...
Матушка с квохтанием подвинула подушку, отец перекрестился.
– Но он взял меня за руку, и я оцепенела, не в силах ни кричать, ни противиться его воле. И он снова сказал: пойдем, Элизабет. И повел меня сквозь стену. И сквозь вторую тоже. И сквозь многие-многие стены. Все время говорил: смотри, как я умею! Я плакала и умоляла отпустить, но он только хохотал надо мной!
Врет девочка. Нет в ней страха, видимость одна. Вон как смотрит, сквозь ресницы, с прищуром, словно опытная шлюха, которая приценивается к незнакомому клиенту.
Но зачем ей?
– Мы шли очень-очень долго. Я сбила ноги, вот, – Элизабет высунула из-под одеял кривоватую ножку, продемонстрировав красные мозоли. – И тогда он посадил меня на плечи и полетел...
Или не врет? Ей всего-то девять. Да и зачем? Чего ради боль терпеть, ноги уродуя? Сбегать из дому? Бродить по улице? Стоять, дожидаясь его... его ли?
– Бедная моя, – вздохнула матушка, смахивая с кончика носа слезу.
– Почему они не оставят меня в покое? Он требовал, чтобы я отреклась, говорил, что будет мучить, что... – Она вдруг затряслась, как мокрая собака, схватилась руками за лицо, сжала, точно пытаясь прорвать кожу. Завыла: – Отпусти! Отпусти! Отпусти!
Соскочила с кровати, завертелась, сдирая с себя ночную рубашку.
– Остановите ее! Помогите! Бога ради, – отец попытался схватить Элизабет, но та ловко увернулась, оказавшись прямо перед Джо. Застыла, почти голая, грязная и угловатая, некрасивая.
– Я тебе нравлюсь? – повела плечом, запрокинула тощую шейку. – Скажи, нравлюсь?
– Держите ее!
Джо схватил горячие руки, оказавшиеся вдруг нечеловечески сильными. Попытался удержать и понял, что еще немного, и сломает. Или его сломают.
– Нравлюсь? Нравлюсь? Нра-а-а...
Изо рта Элизабет хлынула пена с отчетливым запахом мяты. И разом обмякнув, девочка опустилась на пол, глаза ее закатились, а из тонких губ высунулся кончик языка.
Лгунья. Мыло в рот сунула, и мятного листа, чтобы пахло приятно. И теперь пеной плюется, страх наводя. Но вот зачем она лжет?
– Это ведьмы, – Сэмюэль Пэррис имел собственное объяснение произошедшему. – Они мучают девочек давно, хотят, чтобы на суде Элизабет отказалась от своих слов. Но этого не будет!
Маленькая ведьма приходила в себя. Растерянно оглядываясь по сторонам, рыдая с сухими глазами, хватаясь за остатки одежды.
– Ведьмы должны ответить за это, – сказал Сэмюэль Пэррис, укрывая свое безумное дитя одеялом. – И поверьте, ответят. А вам спасибо.
– Б-большое с-спасибо, – прошептала Элизабет. – В-вы очень помогли... нам.
– Ну зачем ты это сделала? Зачем?!
– Тсс, – Абигайль зажала Бетти рот. – Не кричи. Услышат. Ты же не хочешь, чтобы нас услышали?
– Она не хочет. Она просто не понимает, что все это – для ее же блага. Правда, Аби?
– Ага, Элизабет.
Бетти вывернулась из цепких ручонок Абигайль, но убегать, как хотела вначале, не стала. Она отошла к старой лодке и нырнула в пролом. Внутри привычно пахло воском, маслом, гнилью и водорослями. Пучки солнечного света, проникая сквозь щели, рассыпались по гальке, белому валуну, служившему столом, и нескольким чурочкам-стульям.
– Извини, – фигурка Элизабет заслонила дыру в борту, и на мгновение стало темно. – Я должна была спросить твоего совета. Я хотела. А потом подумала, что лучше, если будет сюрприз.
– Подарок! – крикнула Аби с другой стороны. И ткнула ножиком в щель между досками, расшатывая. – Подарок для Бетти!
Они ведь безумны, обе. Абигайль, с ее приступами и готовностью ненавидеть всех. Элизабет, уже ненавидящая и слишком умная для своих девяти лет.
– Все получится очень-очень хорошо, – опустившись на колени у ног Бетти, Элизабет взяла ее за руки. Она смотрела снизу вверх, но при этом почему-то казалось, что именно Бетти ниже. Слабее. – Ты ведь хочешь избавиться от него?
– Да, да. Хочешь! Сама говорила!
Ножик скребся о доски, расшатывая. Совсем как в тот раз, когда Аби бочку дырявила.
– Он делает очень плохие вещи, – крошечные пальчики сжали запястья, дернули, заставляя сесть на песок. – И это следует прекратить. Но если ты расскажешь о том, что он делает, то тебе не поверят.
– Или объявят ведьмой!
– Именно. Объявят ведьмой. Духом, который совратил родного отца.