Чтение онлайн

— Простите меня! — прошептала наконец Ингрид, потупив глаза и вонзив ногти в ладони. — Должно быть, я переутомилась, оттого и несу всякий вздор, хотя на самом деле вовсе так не думаю. Но клянусь, что не имела никакого отношения к этому несчастному случаю; я сама была поражена тем, что случилось на озере.

— И кто же, в таком случае, совершил это бесовское деяние?

— Деяние? — удивленно переспросила она. — Не было никакого бесовского деяния.

— Я вижу, вы отказываетесь сотрудничать, — с сожалением вздохнул монах, разведя руками в красноречивом жесте и давая тем самым понять, что в таком случае ничем не может помочь. — Если вы этого не делали, то кто-то ведь должен был поджечь воду? Так кто же?

— Я не знаю.

— «Как известно, если обвиняемый не в состоянии оправдаться или обвинить кого-то вместо себя, то его надлежит признать виновным».

— И кто же автор столь чудовищного заявления?

— Конрад Марбургский.

— Ну что ж, я нисколько не удивлена. Этот Конрад Марбургский — кровожадный мясник, который самого Папу привел в ужас своим разнузданным фанатизмом, — она ненадолго умолкла. — Но я сильно сомневаюсь, что он действительно утверждал подобное, поскольку после него не осталось ни документов, ни методик, ни руководств.

— Я гляжу, вы много о нем знаете.

— Отец часто водил меня в детстве во дворец Майнца, где собирался Церковный Собор и его частенько поносили, и я собственными глазами видела то место неподалеку от Марбурга, где он был убит. Паломники до сих пор плюются, проходя мимо этого вяза.

— Значит, в детстве вас занимали вопросы, связанные с Инквизицией?

— Нет, они никогда меня не занимали, вплоть до позавчерашнего дня, — спокойно ответила донья Мариана. — Моя совесть всегда была чиста, вера в Бога — несомненна, а преданность Святой Деве с каждым днем все крепче. Верю, что она охранит меня от любого зла.

— Рад это слышать, — искренне признался инквизитор. — Пресвятая Дева — лучшая защитница в подобных случаях, но даже самому лучшему защитнику порой приходится прилагать невероятные усилия, чтобы спасти обвиняемого. Назовите мне имя — всего лишь одно! — и я поверю в ваше раскаяние и желание сотрудничать с правосудием.

Донья Мариана, конечно, догадывалась, кто на самом деле поджег воды озера Маракайбо, но так любила канарца Сьенфуэгоса, что даже под страхом смерти на костре не смогла бы подвергнуть его опасности. Поэтому она долгое время молча рассматривала свои дрожащие руки, после чего твердо заявила:

— Повторю, я не знаю, кто мог совершить подобное. Но тот, кто обвинил в этом меня, лжет. Его слово против моего.

— Согласен, однако его никто ни в чем подобном не обвинял, так что его слово более заслуживает доверия, чем ваше.

Это заявление монаха окончательно показало, что, хотя брат Бернардино де Сигуэнса и не был инквизитором, однако оказался весьма осведомленным о методах ведения дел, когда подозреваемого признавали виновным, если он не мог доказать обратного.

Именно это доскональное знание всех приемов, используемых системой, побудило брата Бернардино остановить допрос, поскольку он прекрасно знал, что, едва жертва останется одна в своей темнице, как растущий в ее душе страх сделает свое дело и доведет ее до отчаяния быстрее любых допросов и пыток.

В начале 1200-х годов папа Иннокентий III учредил Инквизицию в качестве орудия для борьбы с ересью альбигойцев и вальденсов, и в скором времени одно ее имя стало наводить ужас, особенно после неслыханных доселе зверств таких деятелей, как Робер ле Бург, Пьетро Веронский, Иоанн Капистранский, Раймунд де Пеньяфорт, Бернар Гуи и особенно прославленный садист Конрад Марбургский, которым на требовалось много времени, чтобы сломать любое сопротивление и подавить самую сильную волю, ибо всем известно, что с той поры, как Адам и Ева были изгнаны из рая, ничто не ломает человека лучше, нежели чувство полной своей беззащитности перед темной неизведанной силой.

Даже самая богатая фантазия не в силах вообразить все пытки и ужасы, которые представляет себе заключенный в ожидании допроса, ибо творения человеческого ума превосходят даже самую ужасную реальность.

Таким образом, первое посещение монахом доньи Марианы в ее камере должно было посеять первые семена страха перед неведомым, а взошедшие всходы в скором времени расшатают ее волю, сколь бы сильна она ни была. Второе основное правило инквизиторов, которому брат Бернардино считал своим долгом неукоснительно следовать, заключалось в том, что Святой Церкви спешить некуда, так что обвиняемый мог провести в подземелье хоть двадцать лет, прежде чем его осудят и приговорят.

Пленник не мог уповать даже на то, что смерть освободит его от мучений, поскольку нередки были случаи, когда спустя десятилетия после смерти трупы заключенных извлекали из могил для «суда» и последующего сожжения на костре, после чего развеивали пепел по ветру, чтобы их души никогда не обрели покой. Нужно ли говорить, что все имущество заключенного отходило духовенству?

Очень скоро узник приходил к выводу, что вынужден противостоять бесчувственному несгибаемому механизму, не имеющему ни лица, ни души, ни возраста, и несчастный, чувствуя полную свою беззащитность перед системой, впадал в такое отчаяние, что предпочитал признаться во всем, чего они от него требовали, решив, что лучше любая кара, чем долгие годы терзаний и страха перед неизвестностью.

Хотя обычно признание было небыстрым и неполным, вопреки желанию Инквизиции, но тем не менее вскоре ее стали рассматривать как невидимую силу, способную контролировать все аспекты человеческой жизни.

После преобразований, сделанных Томасом Торквемадой осенью 1483 года, Инквизиция стала скорее политическим орудием на службе у испанской короны. На первый взгляд, ее главной целью было решение религиозной проблемы, учитывая тот факт, что значительную часть населения составляли обращенные евреи и мусульмане, однако в действительности Инквизицию использовали как орудие самого беззастенчивого расистского террора.

В 1492 году в Испании произошли три знаменательных события: взятие Гранады, открытие Нового Света и изгнание из страны евреев. В то время как триста тысяч евреев предпочли покинуть страну без права возвращения, оставшиеся пятьдесят тысяч решили остаться, отказавшись, по большей части, притворно, от своей веры и обычаев.

Слишком много всего важного произошло, чтобы недавно рожденное государство смогло контролировать ход событий, и потому неоценимая помощь сильной межгосударственной организации, которой никто не осмеливался перечить, была единственным способом для испанских королей избежать полного фиаско.