Силач
Шрифт:
Так прошли долгие часы.
Галдели попугаи, обезьяны поедали плоды, ящерицы распластались на стволах деревьев в ожидании теплых лучей солнца, которое, наверное, никогда больше не покажется.
Сьенфуэгос пребывал в задумчивости, неподвижный, как скала посреди болота.
Глаза его уже не различали происходящего вокруг.
Так прошла ночь; и хотя рассвет, казалось, не принес ничего нового, теперь канарец точно знал, что нашел выход. Он поднял тяжелое неподвижное тело друга, взвалил его на плечо и тронулся в путь, непоколебимо убежденный, что движется прямо на запад.
До самого полудня он шел, следя, чтобы сидящие на стволах деревьев ящерицы находились прямо перед ним.
Когда, по его подсчетам, наступил полдень, он двинулся вперед, следя, чтобы ящерицы на стволах все время были по правую руку; когда же наступил вечер, шел так, чтобы они оказались позади.
Любой другой человек на его месте сделал бы огромный круг и в конце концов снова вернулся бы на то же место, но усвоенная с детства привычка внимательно наблюдать за окружающей природой сослужила бывшему пастуху добрую службу. Вот и сейчас он обратил внимание, что ящерицы не сидят все время на одном и том же месте, а медленно перемещаются по стволу.
Причем двигались они почти синхронно, даже находясь далеко друг от друга,и он понял, что причина столь странного поведения может быть только одна: они стараются постоянно находиться на той стороне дерева, которая лучше всего прогревается солнцем.
Возможно, благодаря доставшемуся от предков чутью, или просто из-за многолетней привычки, терпеливые рептилии искали на рассвете сторону ствола, выходящую на восток, а потом медленно перемещались на южную, пока не добирались до западной. Их как будто не беспокоило, что небо затянуто тучами, ведь даже через плотные облака проникало немного солнечного тепла, а может, они просто хотели уловить тот краткий миг, когда небо наконец прояснится.
Вот так, благодаря неприятным созданиям, к которым он старался не приближаться более чем на два метра, Сьенфуэгос смог найти верное направление, и уже на закате следующего дня разглядел вдали безбрежное синее море, в которое медленно погружалось солнце.
Он добрался до Харагуа.
Наконец-то он достиг границ легендарного королевства прекрасной Анакаоны: последнего уголка на острове, куда еще не дотянулись руки испанцев. Он стоял на самой границе королевства, где вскоре произойдет одно из самых грязных и вероломных предательств в истории и где его любимой женщине предстояло произвести на свет ребенка.
Бонифасио Кабрера еще дышал.