Чтение онлайн

— Спасибо, — благодарно выдохнул я.

— Благодарить пока рано. Лучше скажи, что ты собираешься делать после того, как убьешь графа Ареника?

«После того, как убью?» — мысленно повторил я.

— Кром, не тупи! Где, а главное, на что ты будешь жить?

Я вгляделся в его глаза, в которых отражалось пламя камина, вспомнил погребальный костер Ларки, в котором когда-то сгорела моя душа, и поднял взгляд к потолку:

— Уйду… К маме и сестре.

Круча опустил взгляд и глухо пробормотал:

— «Тот, кто отворил кровь единожды, подобен скакуну, вступившему на тонкий лед: любое движение, кроме шага назад — суть путь в Небытие. Тот, кто отворит кровь дважды и более, воистину проклят. Он никогда не найдет пути к Вседержителю…» Ты убивал, Кром! Значит, к ним уже не попадешь…

— Попаду!!! — заорал я, изо всех сил врезал кулаком по столу и… улыбнулся. Первый раз за много-много лет: — Попаду, Роланд! Я заслужу Темное Посмертие.

Воспоминания о начале своего Пути окончательно испортили мне настроение. И я, открыв глаза, угрюмо уставился на посыльного, договорившегося до необходимости уничтожения храмов Бога-Отступника:

— …Бездушные — зло! В каждом из них живет частичка Двуликого, и каждое мгновение их пребывания на Горготе — это чья-то смерть. Вот у тебя есть дети?

Дети у Рыжего были — услышав этот вопрос, он с такой силой сжал челюсти, что на его висках вздулись здоровенные желваки.

— Во! Тады представь, что вот этот Нелюдь… — вассал графа Грасса пальцем показал на меня, — похитил ТВОЮ дочь! И, затащив ее в Харрарский лес…

Ждать описания того, что я должен был вытворить со своей жертвой, десятник не стал — сорвался с места и хо-о-орошим таким колуном [116] отправил посыльного на пол:

— Еще одно слово о моей дочери — и я вырву тебе язык!!!

— Сыч, архх [117] !!! — вполголоса рявкнул напарник Рыжего, подскочил к валяющемуся на полу посыльному и рывком поставил его на ноги: — Сюда кто-то поднимается! Давай, приводи себя в порядок, а то нам не поздоровится…

Кое-как утвердившись на подгибающихся ногах, парень вытер сочащуюся из носа кровавую юшку, посмотрел на заляпанный рукав и с ненавистью уставился на десятника:

— Да я ж тебя…

В это время со стороны лестницы послышался недовольный рык начальника караула:

— Сыч? Башмак? Где вас носит, Двуликий вас забери?

Готовый броситься в драку посыльный мгновенно остыл и принялся торопливо заправляться. А десятник, осенив себя знаком животворящего круга, скользнул к дальней стене коридора, повернулся ко мне лицом и молодцевато гаркнул:

— Напротив камеры Бездушного, ваш-мл-сть! Контролируем прием пищи…

Что на это ответил начальник караула, я не услышал — его слова заглушил возмущенный женский крик:

— Вы его что, еще и кормите?

На этот раз Рыжий изучал разрешение, подписанное королем, не минуту-полторы, а добрых десять. И все никак не мог решиться отпереть решетку. Я его понимал: судя по непрекращающимся воплям, дама, явившаяся по мою душу, была порядком не в себе. Значит, оказавшись в коридоре, должна была повести себя агрессивно и тем самым могла подвергнуть мою жизнь и здоровье опасности.

В общем, если бы не раздраженный рык начальника караула, обещавшего взять всю ответственность на себя, десятник, скорее всего, нашел бы в разрешении какой-нибудь изъян и отправил бы посетителей за новым. Надеясь, что в следующий раз они придут не в его дежурство.

Когда Рыжий отпер замок, а гостья «в качестве благодарности» обозвала его сиволапым отпрыском колченогой кобылы и драного медведя-шатуна, я искренне посочувствовал ее мужу — на мой взгляд, у него были все основания считать этот «дар Вседержителя» [118] проклятием.

Впрочем, когда это самое «проклятие» возникло перед решеткой, отделяющей мою камеру от коридора, мне стало не до сочувствия: «оно» оказалось наряжено в роскошное желтое платье с темно-серыми вставками — в родовые цвета графов Уверашей!

Пока я пытался сообразить, какого Двуликого ей от меня надо, рядом с ней возникли ее спутники — седой, как лунь, мужчина лиственей сорока пяти и двое мальчишек, старшему из которых было в лучшем случае пятнадцать.

Не успев толком оглядеть ни меня, ни мою камеру, графиня Увераш снова сорвалась на крик: по ее мнению, убийца ее детей должен был сидеть не на нарах, а в «Червяке». Или висеть на стене. Распятым.

Кормить меня не следовало вообще, а поить разрешалось исключительно расплавленным свинцом. Причем, желательно, в присутствии кого-то из Уверашей. Ну, и для полного счастья меня надо было немедленно лишить возможности спать — нацепить на шею «Ожерелье Бессонницы» [119] и убрать из камеры нары.

Представив себе ожидание суда в таких условиях, я криво усмехнулся. И совершенно зря — увидев мою ухмылку, гостья чуть не лопнула от возмущения и потребовала у начальника караула немедленно отправить меня в пыточную, «дабы королевские палачи стерли с его лица эту счастливую улыбку».

Сотник опешил. Потом попробовал объяснить, что, согласно Праву Крови, пытать заключенных, признавших свою вину, запрещено, и чуть было не лишился глаз — поняв, что ее требование никто исполнять не собирается, донельзя возмущенная графиня сорвалась с места и ногтями вцепилась ему в лицо.

Пока начальник караула боролся с вбитыми в подсознание рефлексами и пытался придумать, как отцепить от себя озверевшую дворянку, не касаясь ее руками, граф Ильмар, пожиравший меня ненавидящим взглядом, вдруг вышел из ступора и, дернув жену за руку, заключил ее в объятия.