Самозванец
Шрифт:
«Боже, как, однако, я распустил свои нервы», — подумал он и стал ходить по комнате.
Перед ним снова начали проноситься картины прошлого, связанные именно с этим отделением «Европейской гостиницы».
Он вспомнил Маргариту Гранпа.
Кстати ему пришел на память разговор о ней, слышанный им у графа Стоцкого. Он и теперь, как тогда, почувствовал, как больно сжалось его сердце. Думал ли он, что девушка, на которую он положительно молился, будет когда-нибудь предметом такого разговора?
«И все женщины таковы, — мелькнуло у него в голове. — И Вера…»
Он постарался остановить эту мысль.
«Завтра она будет со мною, это нежное, эфирное создание, все сотканное из мечты. Завтра я осыплю ее страстными поцелуями, завтра она, робкая, трепещущая, будет в моих объятиях, ее маленькое сердечко будет биться около моего сердца».
Эта перспектива близкого блаженства заставила забыть Николая Герасимовича и прошлое, навеянное этим отделением гостиницы, с Маргаритою Гранпа в его центре и уехавшею Мадлен.
«Мне еще сегодня надо к графу, окончательно условиться», — спохватился он и позвонил.
Явившемуся лакею он приказал дать себе пальто и шляпу.
— Постели мне в кабинете, — приказал он и вышел.
Мысль провести ночь в спальне, где кровать Мадлен была бы перед его глазами, как надгробный памятник погибшей любви, все же была ему неприятна.
«Завтра все пройдет!» — успокоил он себя.
Граф Сигизмунд Владиславович был дома.
Он сидел у себя в кабинете и с легкой усмешкой наблюдал за Иваном Корнильевичем Алфимовым, нервною походкой ходившим по комнате.
Николай Герасимович Савин оказался положительным пророком в начертанном им плане.
Граф Стоцкий действительно убил разом двух, и очень крупных, зайцев, оказав услугу Алфимову-отцу и не возбудив ни малейших подозрений в Алфимове-сыне, который оказался всецело в его руках.
Прямо от судебного следователя Иван Корнильевич поехал к графу Стоцкому.
Тот только что встал, когда резкий, непрерывающийся электрический звонок, раздавшийся в квартире, заставил его воскликнуть:
— Кого это черт несет спозаранку?
Через минуту это недоразумение разрешилось. Перед ним стоял бледный, с блуждающим взором воспаленных, заплаканных глаз молодой Алфимов.
— Что с тобой? — воскликнул, казалось, с неподдельным испугом граф Сигизмунд Владиславович.
— Все кончено, — скорее упал, нежели сел в кресло Иван Корнильевич и, закрыв лицо руками, зарыдал.
— Что такое? Что такое? Расскажи! В толк не возьму…
— Все кончено… Я сознался…
— Кому? В чем?
— Следователю.
— Следователю? Ужели отец… Корнилий Потапович…
— Он меня выгнал.
— Значит, он не жаловался?
— Нет.
— А капитал?
— На него я получу чек.
— И сколько у тебя?
— Восемьсот с чем-то тысяч.
Граф Сигизмунд Владиславович энергично плюнул.
— Дурак!
Это далеко не лестное обращение по его адресу заставило молодого Алфимова поднять голову.
— Что такое, дурак…
— Дурак, значит дурак! — со смехом отвечал граф Стоцкий.
— Я не понимаю…
— И не мудрено, потому что ты дурак…
— Объяснись.
— Чего тут объяснять… У него состояние почти в миллион, он распустил нюни… Я думал, что он, по крайней мере, прижмет тебя и заставит отдать половину, чтобы не возбуждать дело… И отдал бы…
— Отдал бы… — как эхо повторил Иван Корнильевич.
— То-то и оно-то… А тут все-таки благополучно кончилось, а он ревет…
— Хорошо благополучно, на мне тяготеет проклятие матери…
— Бабьи сказки…
Уверенный тон графа Сигизмунда Владиславовича, с которым он разбивал все доводы молодого Алфимова, подействовал на последнего ободряюще, и он начал обсуждать свое будущее.
— Ну куда же мне деваться?
— Как куда?
— Отец приказал сегодня же выехать из его дома.
— Эка невидаль… У тебя теперь деньги есть?
— Тысячи четыре найдется.
— Так о чем же думать… Против меня дверь об дверь освободилась на днях квартира, сними и переезжай.
— Вот это хорошо, очень хорошо. Но как же без мебели?
— О, ты, простота… Мебель поставит мебельщик. Я сам это тебе устрою, а ты поезжай домой, забирай свои собственные пожитки и переезжай пока ко мне. Завтра квартира будет готова, и мы справим такое новоселье, что чертям тошно будет… Не забудь заехать за чеком… А теперь… пойди умойся, а то лицо заплаканное… точно у бабы, а я прикажу позвать старшего дворника.
Граф позвонил и отдал явившемуся слуге распоряжение, а Иван Корнильевич последовал совету своего ментора и, умывшись, вместе с ним вошел в кабинет.
С явившимся старшим дворником дело было сделано в пять минут, он получил плату за месяц вперед и объяснил, что квартира вся вычищена и приведена в порядок.
— Хоть сегодня извольте переезжать, — сказал старший дворник.
— Сегодня и переедут, — заметил граф Стоцкий.
Дворник ушел.
— Ну, теперь поезжай домой, заезжай за чеком и переезжай ко мне, а я оденусь и пойду к мебельщику… Ты полагаешься на мой вкус? В грязь лицом не ударю.
— Конечно, полагаюсь… У тебя бездна вкуса, я это знаю.
— Почему же ты знаешь?
— По твоей обстановке.
— А-а…
Иван Корнильевич простился и уехал.
Лакей молодого Алфимова положительно вытаращил глаза, когда получил от возвратившегося барина приказание укладывать платье, белье и вещи.
Он стоял даже некоторое время в недоумении.
— Слышишь, я сегодня же переезжаю… Надо нанять ломового… Вот адрес…
Он вынул из кармана адрес графа Стоцкого и подал его лакею.