Руна смерти
Шрифт:
Я с ненавистью посмотрел на него: завтра придется надрываться! А в следующую секунду попытался протереть глаза. Вдруг померещилось: воздух над рюкзаком как-то странно загустел, и его очертания стали расплывчатыми, неверными.
Какая-то неясная угроза заставила меня сделать еще один небольшой шажок к коридору, и я разозлился – чтобы МЕНЯ выжили из собственной комнаты?!
Я всегда отличался ослиным упрямством – по словам родителей, – а собственные слабости ненавидел, как личного врага. Поэтому пулей влетел обратно. Изо всех сил пнул рюкзак и с яростью прошипел:
– Место, слышишь?!
Старался я зря. Естественно, рюкзак оказался обычным рюкзаком, а я почувствовал себя полным кретином.
Я еще шире распахнул обе оконные створки, жадно вдохнул прохладный ночной воздух и криво улыбнулся: вот что значит – идти на поводу у других! Тащиться в дурацкий поход, когда обычно самая дальняя моя прогулка – наш парк.
Я угрюмо усмехнулся: вот в предвкушении завтрашней вылазки нервишки и пошаливают. Надо же, даже воображение заработало на полную катушку, не зря я столько фантастики проглотил…
Заснуть не получалось. Я ворочался в постели, подушка в жизни не казалась такой комковатой. Чуть ли не впервые я обратил внимание на лунный свет. Раньше как-то не замечал его, а тут…
Необычайно яркий, холодный и странно тревожащий. Привычная комната вдруг стала совершенно чужой. Знакомые вещи и мебель выглядели враждебно, словно были перенесены сюда из какого-то другого мира.
Я не хотел присматриваться. Старательно зажмуривался, но, забывшись, вновь и вновь таращил глаза на письменный стол или книжные полки. И мне казалось, что они излучают свой собственный свет, мрачноватый и неприятный.
Блеклые светлые квадраты, будто живые, ползли по полу и по стенам. Нахально взбирались на постель и жалили в лицо, заставляя меня все глубже и глубже забираться под одеяло.
Наконец, нервы не выдержали. Я подбежал к окну и наглухо задернул тяжелые шторы. Комната сразу погасла, я успокоился и уснул.
Кажется, уснул.
И сейчас не могу сказать – ЧТО это было.
Я спал и даже во сне понимал, что нахожусь в своей комнате – и оказался там не ОДИН. Чужое присутствие ощущалось все сильнее и вскоре стало совсем нестерпимым.
Я попытался проснуться, открыть глаза – и не смог. Что-то давило на меня, виски ломило, вдруг затошнило, и я тоненько заскулил от страха.
Самое страшное, что я отлично слышал это трусливое поскуливание, сознавал – оно мое, и все равно, не мог поднять веки. Они как свинцом налились.
Почему-то казалось: ломились именно в мою голову, в мой мозг. Ломились бесцеремонно и нагло, не считаясь ни с чем.
Меня пытались вскрыть, как консервную банку!
Потом нажим уменьшился, стал мягче, но опаснее. Я почему-то твердо знал: кто-то ждет, пока я расслаблюсь. Стоит мне перестать держать оборону, и…
Все это время я прекрасно понимал, что мой кошмар – просто сон. Обычный сон. Что на самом деле я нахожусь в своей комнате, в собственной постели, а рядом, за стеной, спокойно спят папа и мама. Что, естественно, никого постороннего в квартире нет и быть не может. И незачем дергаться. Тем более – трусить. Все это глупо, и днем я сам над собой посмеюсь. И все же…
Все же, что-то мешало мне с этим согласиться! И, стиснув зубы, я подкарауливал чуждое нечто, притаившееся где-то у меня под боком. И по-прежнему пытался проснуться.
В какую-то секунду я неожиданно почувствовал – все! Чужак исчез. Я остался один.
Я рывком сел в постели и открыл глаза. И увидел, что в комнату уже пробивается из-за портьер серенький рассвет. Все смотрелось самым обыденным образом, и я криво улыбнулся: хорош – путать сон с действительностью!
Какое-то время я бессмысленно глазел на стены. В голову продолжала стучаться сумасшедшая мыслишка: «Раз солнце встало, значит, все кончилось. Раз солнце встало…»
Я знал, что опять веду себя как последний кретин, но ничего не мог поделать – эта простенькая мысль успокаивала. Я упал на подушку и, наконец, заснул.
По-настоящему.
Без снов.
Глава 3
Первые странности
Утром меня еле подняли. Мама даже рассердилась: до назначенной ребятами встречи на автовокзале оставалось чуть больше часа. Зато папа предложил оставить меня в покое. Мол, не хочет идти, и ладно, и незачем уговаривать.
Я услышал в его голосе удовлетворение: нет похода – нет проблемы, – и из чистого упрямства сполз на пол. Знать бы…
Вчерашние странности не закончились.
К моему изумлению, в ванную следом за мной проскользнул и угрюмый Василий. Мягко вспрыгнул на стиральную машину и недобро уставился на меня. И гипнотизировал все время, что я простоял у раковины, пытаясь решить сложнейшую проблему: принять душ или ограничиться более простой процедурой.
В результате, само собой, ограничился. Побрызгал на физиономию теплой водой и старательно растер ее полотенцем. Лениво повозил во рту зубной щеткой и нехотя побрел в кухню.
Странности продолжались: мрачный Васька следовал за мной по пятам. И не сводил с меня глаз, что заметила и мама.
Почему-то это ее растрогало. Мама решила: Васька чувствует, что мы расстаемся. Мол, надо же, какой чуткий!
Не знаю, что там чувствовал этот прохвост, но вел он себя действительно непривычно. Не попрошайничал у стола. Не давался в руки маме. Проигнорировал шмат свежей говяжьей печенки в своей миске. Раздраженно зашипел на отца, протянувшего ему кусок котлеты…
Когда же я вынес рюкзак и начал, кряхтя, пристраивать его на плечи, Васька окончательно свихнулся. Едва приоткрыли входную дверь, как он пулей вылетел на лестницу, только мы его и видели. Как мама ни звала, Васька не вернулся.