Чтение онлайн

Но через несколько минут случилось то, что должно было случиться, когда человек жрет коньяк в рабочее время и на голодный желудок.

Меня замутило, и я поспешил в сортир, где исторг из своего недоуменного организма всю инородную нечисть. Потом, слабый, но осветленный, как вечерняя улица, упал на диван и забылся в трудном сне.

М. не успел - Зинаида, ворвавшись на сцену, в невероятном прыжке настигает старого дирижера. Они валятся на доски и катятся по ним. Женщина беспорядочно, жестоко колошматит Сигизмунда по голове:

– Убью! У-у-убью!!! Сволочь! Мразь! Морда!.. Как ты мог, падаль!.. Он тебя из грязи, когда ты подыхал! Лучше бы ты подох! Собака! Сволочь! Ненавижу-у-у-у!!!

Дирижер визжал, отбивался:

– Не бей! Не бей!!! Не надо!!! О-о-о! Мне больно! Она меня убьет!.. Мастер!.. Она меня!.. Он меня простил! Не надо, умоляю. Больно-о-о!..

М. попытался сладить с женщиной:

– Прекрати же! Зина!!!

– Пусти! Я его убью! Сволочь! Таку-у-у-ую!!!

– А-а-а!.. Они сказали... что всех моих... Якова... Марка... Ясю!.. Адусю!..
– Лежит, закрыв лысину руками.

– Все! Все!..
– М. удалось оттащить жену в сторону.
– Нельзя так! Нельзя!

– А как можно? Как эта блядь?!
– Лягает дирижера.

– Зиночка, меня простили... Зиночка, - скулит тот.

– Зинаида!.. Что случилось?

– А ты не знаешь?

– Знаю.

– У-у-у, ненавижу!..

– Не надо, Зиночка!
– Дирижер хлюпает разбитым носом.
– Меня нельзя бить. Я могу умереть. Я вижу... вижу, все хотят моей смерти!
– Грузно сползает в свое убежище.

Они остаются вдвоем, Мастер и Зинаида. Он держит ее за руку - рука была в орнаменте вен.

– Зачем все это, Зина? Зачем?

– Пусти!
– вырывается.
– Ты и палачу скажешь спасибо, прежде чем он отрубит тебе голову?

– Если бы дело было в палаче.

– В чем же дело?

– Не знаю, Зиночка, не знаю, - говорит грустно.
– Наверное, в нас самих. Каждый народ достоин той судьбы, которую он сам себе выбрал. Народ это мы! Мы и выбрали себе... небо... небо... крытое... тяжелыми... свинцовыми... облаками...

– О чем ты, родной?
– Она осторожно гладит его по щеке.
– Прости меня, когда мне сказали, что этот... этот... на тебя...

– Кто сказал?

– Сказали.

– Понимаю. Все понимаю. Одного лишь не пойму - что из нас хотят сделать? Скрипки или гробы?

Старшина Иван Иванович Цукало был удивительно добрым и покладистым малым. Сослуживцы ему завидовали: "Как тебе, Иваныч, удается сохранить теплоту к окружающему миру?" "А я верю в человека, - отвечал на это старшина, - медведя можно научить польку танцевать, а уж наших оппозиционеров, мать их говноедов, заставить любить их же народную власть в нашем лице..."

Правду говорил старшина Цукало. Например, вечерком приводят в отделение гражданина. Гражданин волнуется, шляпу поправляет, очки спешит протереть, мол, собственным глазам не верю, куда это я попал; требует начальство и все кричит:

– По какому праву? По какому праву?!

– Не беспокойтесь, - ласково отвечает на поставленный вопрос Иван Иванович.
– Разберемся.

А что разбираться? Если из разгоряченной пасти интеллигенции вылетают винные пары?

– Вы, гражданин хороший, пьяны, - спокойно контролирует обстановку Цукало.
– Нехорошо.

– Я... я... бокал шампанского! Друзья приехали, век не видались...

– Друзья?
– улыбается понятливый и доброй души Иван Иванович.
– А, чай, ебекилка у тех друзей охальная да ласковая?

– Как вы смеете?!
– взрывается гражданин.
– Я буду жаловаться. Дайте мне жалобную книгу!

– Жалобную книгу?
– Старшина подходит к задержанному.
– Сейчас вам, любитель советского шампанского, будет книга!
– И наносит отеческий удар меж рессорных ребер.

Разумеется, гражданин изумлен - он не предполагал, что его невинную просьбу столь неверно истолкуют. Он хватается за бок, но продолжает требовать уважительного отношения к своей орхидейной персоне. Иван Ивановичу не остается ничего другого, как нежно садануть мягким хромированным сапогом по хозяйственно-производственному комплексу распоясавшегося буяна. Тот, понятно, воет и катается по полу, а старшина Цукало составляет протокол о нарушении скандалистом общественного порядка.

– Чайку не желаете?
– идет на мировую Иван Иванович, когда задержанный способен мыслить конструктивно.
– Подпишете протокол-с?

Однако вредитель, отхаркиваясь, долго читает бумагу - очки-то разбились при неловком падении; потом говорит:

– Не желаю я вашего чаю. И эту галиматью подписывать не буду. И за свое самоуправство...

Упрямый попался дебошир, принципиальный, искренний в своих заблуждениях, которому можно только посочувствовать. И Иван Иванович сочувствует:

– Вот что, падла! Тебя уведут в камеру - утром ты себя не узнаешь. Прописывать будут тебя, чудилу, всю ночь - утром или на кладбище, или в больницу, чтобы зашили там твою жопофину.

– О какой жопофине речь?
– не понимает гражданин.
– Вас надо судить советским судом. И вас будут судить...

При таких возмутительных речах даже покладистый цукастый Цукало не выдерживает глумления в стенах родного отделения - ударом сбивает со стула интеллигентную заразу и принимается ногами ее дросселировать, прикладывая, между прочим, определенные физические усилия.

Потом Иван Иванович отдыхает: пьет чай, играет с сослуживцами в шашки, читает газеты; потом по стойке "смирно" слушает полночный бой курантов. А в углу с мыслями собирается нарушитель общественного порядка, который всем своим болезненным видом показывает лояльность и уважение к исполнительной власти.

– Ну кто ты есть на самом деле?
– спрашивает доброжелательно старшина.
– Чаю не желаешь?

– Благодарю вас, - отвечает, шепелявя, задержанный.
– Не смею вас беспокоить, товарищ капитан.