Чтение онлайн

– Моль съела, - на это отвечают ему.

– Кто там такой находчивый?
– смеется М.; слава Богу, начиналась работа.
– Быстрее. Прошу!..

Рабочие сцены выволакивают огромное медвежье чучело.

– Пр-р-рекрасно! Помреж, вяжите ему бант!

Помреж мал ростом - про таких говорят: метр с кепкой, - пытается выполнить указание.

– Товарищи! Помогите помрежу. Дайте ему, в конце концов, ходули. Живее!
– требует М.

Принесли ходули. Помреж с помощью актеров вскарабкался на них.

– Дер-р-ржите его!.. Куда? Куда он идет?
– резвился М.
– Поверните его к медведю! Хорошо! Теперь вяжите бант. Прекрасно! Красивый, пошлый бант-бантик... Товарищ помреж, в чем дело? Почему вы повисли на чучеле? Ну нельзя же так работать, господа!.. Кто-нибудь! Оторвите его от медведя!.. Учитесь ходить на ходулях, может пригодиться!

Бабка отправила Кулешова за хлебом. Бабка на улицу не ходила - ноги распухли и были как чужие люди. У булочной под дождиком скандалила очередь - хлеб еще не подвезли, и было неизвестно, привезут ли вообще. И поэтому маленький Кулешов с легкой душой уходил гулять по городу. Правда, все дороги вели на площадь - там всегда что-то случалось интересное. По площади водили летом слонов из цирка-шапито. По площади ходили весной пионеры и били в барабаны у памятника. Зимой на площади устанавливали вот такую чудную новогоднюю елку, окруженную небольшим заборчиком:

~*~

^^

*^^^*^^^*

^^^^^*^^^^^

*^^^^^^*^^^^^^*

*^^^*^^^^*^^^^^*^^^*

*^^*^^^*^^*^^*^^^^*^^*

|||||||||

|||||

++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++

А осенью... мальчик вышел на мокрую площадь и увидел своих старых знакомых - он увидел солдат стройбата. Они притягивали за тросы к земле замерший аэростат.

– Шурка, помогай!
– весело прокричал офицер; он был молод и запальчив, хотел жениться на девушке по имени Суси; так он называл соседку Кулешова и носил ей цветы, коньяк, иллюзии и любовь, а Кулешова одаривал острыми, разноцветными, как гирлянды, леденцами.
– Шурка, помогай!
– весело кричал офицер, и мальчик смотрел: из армейского грузовика спешно стаскивают прогибающееся фанерное полотнище и закрепляют его в потускневшем от времени алюминиевом каркасе. И когда под дождевые косые тучи всплыла гондола, мальчик увидел на полотнище чрезмерно породистый холеный лик вождя.

Дождь усиливался, и сквозь его холодную мелкую сетку мальчик заметил: на широкой, потекшей краской груди нового вождя разлапистые пятиконечные звездочки, их было пять - как на офицерской бутылке доброкачественного кавказского коньяка.

М. в бешенстве молотил воздух колокольчиком:

– Стоп!.. Стойте-стойте! Родная Зинаида! Кого ты играешь? Посмотри, кого ты играешь? Ты играешь тетку! Тюху! Бабу!!! Где твоя легкость?! Где царственность? Где полет?.. Городничиха первый раз, может быть, почувствовала - она женщина. Перед ней призрак любви. Она летит на этот призрак... как... как мотылек... на свет.

– Хорош мотылек!
– посмела заметить Зинаида.

– Молчать!..
– в исступлении завопил М.
– Почему у вас спина деревянная? Почему, я спрашиваю, у вас спина такая?

– А вы позабыли, сколько этой... этой корове... лет?

Мастер рвет волосы на голове:

– Что?.. Боже мой! Вы абсолютно, решительно не понимаете ее!.. Когда женщина хочет понравиться - ей семнадцать!

– А мне кажется...

– Вам кажется?!
– хохочет режиссер.
– Это мне кажется, что я здесь режиссер! И что я имею право, простите, на творчество! Или не имею?!

– Почему вы орете?
– сквозь зубы интересуется Зинаида.
– Почему на меня повышаете голос? Кто вы такой, чтобы орать?! В конце-то концов?!

– Зинаида!!!

– Кого хочешь удивить? Этим фиглярством? Оленеводов уже удивил!

– Замолчи, др-р-рянь!

– Фигляр! Фигляр!
– неожиданно показывает язык.

– Прекрасно!
– восторженно кричит М.
– Ты у меня будешь работать! И так, как я хочу!

– Я?.. У вас?.. Никогда!.. Я!!! Не кукла!.. И вы... ты!!!
– Валится на актеров.

– Обморок?.. Боже ж ты мой! Воды-воды! Врача!
– волнуются они.

– Унесите!
– жестоко командует М., и актеры выполняют его диктаторский приказ: "Театр создается, как и коммунизм, трудом миллионов".

– Дети, что такое коммунизм?
– пытала нас классная руководительница. Она это спрашивала каждый божий день. Никто не отвечал ей, никто не знал ответа на этот вопрос.
– Коммунизм, дети, - это общество, где все люди свободны и равны. Но чтобы осуществить такое равенство людей, надо создать необходимые условия. Вот почему мы боремся за такое общество, где все средства производства являются всенародным, блядь, достоянием, где люди будут трудиться по своим способностям, а получать по потребностям. Только в таком обществе возможны действительное равенство и счастливая жизнь всех людей. Коммунизм - это общество лучшее из лучших, самое благородное из благородных, блядь, какое может создать человек. И мы, нынешнее поколение советских людей, будем жить в этом обществе, блядь, - так вещала наша классная руководительница, но однажды дождливой осенью она, строгая и сдержанная, появилась в аудитории и сказала: - Дети, блядь три раза, особое значение приобретает бережное, экономное отношение к трудовым ресурсам...

Я долго скрывал от товарищей по партии, что лишен волей необузданных обстоятельств документа, в котором секретарь первичной партийной организации своей властью отмечает штампиком уплату членских взносов. Когда же я наконец, подлец, признался, то с плохо пахнущим Колозюком, он у нас был секретарем, случился нервический припадок - он хохотал, рыдал, ковырялся в больных зубах перочинным ножиком, потом набросился на меня и сделал безуспешную попытку обыска.

– Нет, - твердо отвечал я.
– Нет у меня того, что вы ищете.

– А где?!
– визжал Колозюк.
– Это же политическое убийство... мое!.. У меня... с меня... на меня... в меня! Ау-ау-ау!

– Не знаю, - врал я.
– Украли, должно быть.

– Украли? Этого не может быть!

– Почему?
– удивлялся я.

– Потому что! Это... это не деньги.

– Как вы смеете это... это... приравнивать!
– возмущался я.

Хотя немытый Колозюк был совершенно прав: всего лучше обеспечивают свободу человека - деньги. И чем больше у тебя радужных госзнаков, тем радужнее настроение, и на три простые буквы можно послать весь окружающий тебя вымороченный абстрактными идейками мирок.

Зарплата у нас шла через неделю, и поэтому секретаря Колозюка мне было сложно отправлять туда, откуда он пришел. А пришел он из своего кабинета. Там он приставал к артисткам, ищущим работу. И не исключено, что и к актерам. По моему мнению, это самое подлое дело: использовать служебное положение в столь корыстных целях. Но, между прочим, Колозюк считался лучшим специалистом - по специальности гинеколог Мельпомены?
– и его геральдическая фоторожа красовалась на Доске почета.

Впрочем, отвлекаюсь - нечистоплотный секретарь первичной партийной организации бросился за помощью к руководству. И руководство изрекло: